Если бы я захотела рассказать о грустном караоке, я начала бы следующим образом: караоке это не веселое, что следует из его названия. Больно, мне так больно в груди, внутри, я должна что-то писать, о чем-то говорить, я хочу курить и плакать, буквально только курить и плакать, мне стыдно за себя и всем стыдно за меня. Я хочу сделать шаг, я хочу рассказать. Я хочу рассказать о том, что я живу в подвале-тюрьме, когда как, чаще просто подвале, иногда просто тюрьме, тогда на мне кандалы и на сердце у меня тяжелый обруч. Меня не выпускают, потому что я боюсь быть высмеянной после того, как учитель бальных танцев во втором классе посмеялся над тем, как я танцую, вместе с моей лучшей подружкой. У них были такие жуткие лица. Вытянутые наверх хищные улыбки. Я что-то сделала не так. Я была нелепа. Как это больно. Они надо мной смеются.
Муж за стеной смотрит «Титанов» на рутубе. «В нашей группе каждый атлет заряженный. Крутые ребята, идут до конца». Я сижу на унитазе и пишу это сообщение. Тем же пальцем, который печатает это сообщение, я буду вытирать свою пизду. Это рождает между нами связь, но одновременно заталкивает меня в рамки, в которых я не хочу быть, слишком уж интенсивно заигрывать с читающим. Я откладываю телефон.
Я тороплюсь все это записать, пока не начну себя сравнивать со всеми другими женщинами, которые уже написали это, и это узнавание обжигает щеки стыдом, эта похожесть — предмет стыда, но почему?
1. Почему так стыдно иметь голос, похожий на чей-то еще? Потому что это будет значить, что у тебя нет индивидуальности.
2. Почему так стыдно не иметь индивидуальности? Потому что ты должен отличаться.
3. Почему нужно обязательно отличаться от других?
Чтобы тебя выбрали.
4. Зачем нужно быть выбранным?
Чтобы быть в безопасности. Одинокий — опасность.
Давайте представим сейчас, что я не одинока и никогда не буду ей, что я больше не испытаю чувства покинутости. Мне снится с детства один и тот же сон: темно-желтый мутный закат, субурбия с малоэтажными панельками, я стою посреди пустой двухполосной дороги, ровно посередине, а чуть спереди, на дорожном холме, закрывая солнце стоит моя мама с сером плаще и моя прабабушка, сгорбленная с палочкой. Они равнодушно смотрят на меня. Они уходят за холм, и мне их не видно. Моя травма покинутости лежит в моменте, когда моя мать отдала меня на ночь в первый раз моей прабабушке. В ту же ночь умер Влад Листьев. По телевизору показывали чёрный экран с его фотографией. Теперь я знаю этимологию моей травмы. И говорю тебе: а я тебя никогда не покину. А я тебя никому не отдам. А я не выберу вместо тебя свою бабушку, поколение старших, которые живут прошлым (хотя бы своим), я не буду жить их прошлым, о которого слышала только по рассказам, фотографиям, ненадежным, в целом, свидетельствам. Я так не поступлю, я тебе обещаю. Я тебя не предам. Она предала, а я не предам. Я всегда буду с тобой. Я публично заявляю об этом. Я тебя люблю.
И я тебя
Грустное караоке это ты
Грустное караоке это я
И никого не надо нам
