23 апреля 1916 г., после долгой беседы, я прочитал Блоку мою новую статью.
Я, — (совершенно не отталкиваясь от теории Ц.Ломброзо о “гении и помешательстве”), – путём анализа первобытных, палеолитических произведений искусства приходил к мысли, что первоисточником художественного творчества у людей был не “преизбыток”, а некий недостаток жизненных сил.
Мне казалось естественным, что первого мамонта на стене пещеры нарисовал не здоровый охотник, всецело занятый процессом охоты и подготовлениями к ней, а — или больной, или ослабевший старик, которые, не имея сил принимать активного участия в тогдашних общественных делах, старались возместить это тем, что рисовали сцены, дразнившие их воображение.
На такой же почве возникли эротические женские статуэтки из Брассампуи, и несомненно, первые любовные жалобы; т. е. создали их неудачники, не пользовавшиеся женской любовью реально. Отсюда я и объяснял тот дух уединения, “демонизма” и некой тёмной горечи, который проникает чуть ли не все произведения мирового искусства.
Блок почувствовал глубину мысли, и я видел, что он содрогнулся. Ведь и в нём, — как в каждом крупном художнике, — “гнездилось” это демоническое начало...
(Александр Тиняков, “Памяти А.А. Блока”)
