— Да ладно тебе, Йерим. Я всё понимаю, — не сбавляя шага, с улыбкой отзывается он и на ходу подталкивает меня в лопатки.
— Что понимаешь?
— Ну, тебя и твои обидки. Ты же не думала, что мне с Чимом было легко?
— Может, раньше и не было, — протягиваю я, нагнав его. Теперь мы идём рядом. — Но сейчас-то вы лучшие друзья, и он доверяет тебе, как себе.
— А тебе, что ли, не доверяет?
— Не настолько.
— Ой, не трынди. Вот сто лет его знаю, и на моей памяти ты первая, кто смог сблизиться с ним так быстро. Я три года от него беседы по душам добивался, три, — тряхнув передо мной татуированными пальцами, — и то мне, скорее, повезло. Я единственным был, кто в тот херовый день рядом оказался.
— Так и чего, это разве нормально? Столько времени дружить с человеком, который тебе не открывается, явно же не очень приятно…
— Возможно. Но прежде чем об этом судить, задайся вопросом, что для тебя есть дружба и отношения вообще. Сделка? Для меня вот, например, нет. Я честность ценю, даже если в моменте она мне неудобна. Чимин либо не мог, либо просто не хотел сближаться — его право. Как человек, меньше от этого он мне нравиться не стал.
— Это… интересная позиция, — говорю я, и впрямь задумавшись над его словами, — но лично мне в любых отношениях необходима взаимность. Как совсем без отдачи? В таком случае, один всегда отдаёт, а другой только получает. Разве это правильно?
— А кто сказал, что отдачи не было? У тебя она тоже есть. Я имею в виду, если человек что-то не способен дать, он не даст, как ни проси. Но проблема не всегда в том, что он не любит и не ценит. Просто это нереально — дать то, чего у тебя нет.
Я провожу языком по ряду верхних зубов и, тихо хмыкнув, останавливаюсь, чтобы взять с полки упаковку миндального молока.
Что-то плохо понимаю, куда он клонит. Нет, даже не так. Я не понимаю, как он так лихо отделил близость от любви, избавив и то, и другое от ответственности.
