Не один
Изначально я про опорность планировал пять постов и прошлым постом мы серию закрыли. И в процессе понял, что будет классно добавить бонусом шестой, потому как он откроет для вас наверное самую важную часть духовного пути, о которой редко говорят. Даже объясню почему — к ней сложно поймать базу, фундамент, на которые можно опереть. И тут я понял, что эти пять постов можно использовать для этого, если у вас зреет отклик к этой части практики.
Пять разговоров подряд я учил вас стоять. Мы развели опору и опорность, прошли по теням, взвесили «я», а под конец я и вовсе выбил у вас из-под ног почву и сказал, что так и надо, что это ходьба. Всё правда. Просто не вся, и остаток я держал напоследок не из хитрости — раньше он бы не лёг.
Вы никогда не стояли одни.
Зайду через оркестр, образнее входа не придумал пока что. Если кто-то из вас хоть раз играл в большом составе, тот знает эту штуку. Ты работаешь как проклятый: пальцы, дыхание, счёт, глаз на дирижёра, ухо на соседа справа, и всё это разом, без секунды передышки. И при этом ты весь — слух. Ты не столько играешь, сколько слушаешь (даже точнее сказать внимаешь) и играешь из услышанного. Стоит перестать слушать — и ты по-прежнему играешь, всё по нотам, ни одной ошибки, — а музыка ушла, и это слышно даже женщине в шестом ряду, которая нот не знает и пришла вообще-то из-за мужа.
А раз в сколько-то лет случается минута, когда оркестр играет, а играющих нет. Её нельзя вызвать. Нельзя повторить. Все, кто там был, потом об этом молчат.
Вот вам усилие и раскрытость в одном человеке, в одну и ту же секунду, и никакого противоречия. Мы почему-то уверены, что открыться — значит обмякнуть и ничего не делать. Оркестрант на это засмеётся. Раскрыться — тяжелейшая работа из всех, что бывают; только напряжение идёт не в то, чтобы держать, а в то, чтобы слышать.
Это, думаю, вы точно понимаете, не про музыку. Спросите хирурга про руки, которые в какую-то секунду знают больше его самого. У пишущих это вообще ремесленный факт: строчка, которую ты нашёл, и строчка, которая пришла, — товар разного сорта, отличаешь мгновенно, всю жизнь ждёшь вторую, а первую потом вычёркиваешь. А мать, сказавшая в три часа ночи своему подростку ровно то единственное, что он был способен услышать, наутро и сама не поймёт, откуда это взялось. Она так не умеет.
У этого состояния своё имя в каждой серьёзной традиции, и перечислять я их не стану — не потому что их мало, а потому что от перечисления живое немедленно делается каталогом. Назову одно, из тех, что мы уже трогали. Адхиштхана. Буквально — «стояние-над»: то, что стоит поверх тебя и оттого держит. Тот же корень стх-, что в стхире, устойчивости из второго разговора, и в патиттхе, почве, и в аппатиттхите, беспочвенности. Все наши слова были про стояние. И последнее из них означает стояние, которое не твоё.
Что общего у всех этих минут? Одно, до обидного простое: в них не было вас. Точнее — не было фиксированного вас. Не было заготовленного «я сейчас скажу вот это», не было «я человек такой-то и в таких случаях поступаю так-то». Было только то, что происходит, и вы, целиком к этому обращённый.
И тут же — самая смешная ловушка на свете, я в неё падал не однажды. Услышав такое, человек принимает решение: понял, буду спонтанным. И делается самым зажатым существом в комнате, потому что «быть спонтанным» — это опять фиксированная идея, только вывернутая наизнанку. Никакой фиксированной идеи. Включая идею не иметь фиксированных идей. Тут не за что взяться, и слава богу: было бы за что — мы бы взялись и всё испортили.
А отчего у нас почти никогда не выходит? Из-за одного движения, которое мы делаем не думая. Столкнувшись с чем-то больше себя — с музыкой, с чужой ясностью, с любовью, — мы немедленно начинаем запихивать это в себя. В свой размер. Присвоить, унести, положить в карман, чтоб было. А надо ровно наоборот: не большое вместить в себя, а себя вместить в большое. Мы всё время тянем к себе и удивляемся, что сквозь нас ничего не проходит.
Теперь можно сказать вещь, за которую меня побьют духовные люди. Вся эта ярмарка зовёт вас светиться. Сиять, излучать, быть светом. А я скажу: станьте чёрным.
Белая стена свет отражает — швыряет обратно, ничего не взяв. Зеркало отражает и вдобавок делает вид, что источник в нём. А полный чёрный не отражает ничего. Он принимает весь свет, до последнего фотона, без искажения. Не спорит, не поправляет, не добавляет от себя ни оттенка. Просто берёт.
И вот что про это тело знает физика, а мы почему-то нет: абсолютно чёрное тело, идеальный поглотитель, оказывается заодно и идеальным излучателем. Это закон, а не красивость. Что полнее всех впитывает — то полнее всех и светит. И светит оно не оттого, что старалось светить. Оно светит оттого, что нагрелось.
Вот и всё, что хотел бы оставить вам без раскрытия, и на этом отпускаю вас совсем. Не спешите с этим — глубины тут хватит не на одну человеческую жизнь; такое не проглатывают лёгким перекусом.
Оно не даётся за заслуги. Его нельзя выслужить, вымолить, вычитать, высидеть на подушке. И это не награда: солнце не выбирает, на кого светить, и не проверяет, дорос ли ты, — ему это попросту неинтересно, оно светит всегда и на всех, включая вас в эту самую минуту. Весь вопрос в том, открыты вы или закрыты.
И тут самое лёгкое, ради чего стоило городить шесть разговоров. Вам не нужно быть достойным. Достойность — это опять про вес: дорасти, доработать, дозаслужить, встать на уровень. А никакого уровня нет. Есть форточка, и она либо открыта, либо нет.
Она, кстати, даже не заперта. Её просто прикрыли когда-то — от сквозняка, из самых лучших побуждений.
