Слепой Лучник
Говорят, он ослеп, глядя на солнце, — мол, считал на нём пятна собственных грехов.
Чушь собачья. Ему выжгли глаза калёным железом в подвалах инквизиции Ингольштадта, за то, что при свидетелях назвал герцога жирным пауком.
Возможно, обмен вышел неравноценный, но торг уже не переиграть. Правда глаза колет.
Теперь, коленопреклонённый, натягивающий тетиву, он видит куда больше, чем любой
зрячий дозорный на крепостной стене.
Когда он спускает тетиву, мир затихает. Не из почтения — из страха.
Стрела уходит в серое, сочащееся влагой небо, описывает ленивую дугу,
словно муха, заскучавшая над пиршеством мертвецов, и падает отвесно вниз.
Точно в висок знаменосца за триста шагов. На вопрос, как ты это делаешь?
Он пожимает плечами, и отвечает:
— Я слышу, как гниёт веревка на их портупеях, — говорит он, и голос его
похож на скрежет гравия под сапогом. — Я слышу, как в их лёгких свистит
пневмония. Я чую, как гноится свежий шрам. Всё это звучит громче, чем боевой рог.
Он ухмыляется. Это особая жизнерадостность — оскал понимания.
Он помнил: многие бежавшие на штурм с криком «Слава!», уже нанизаны на его
стрелу. Ровная задержка дыхания вселенной, между выстрелом и
чавканьем плоти. В этом промежутке, длиною в удар сердца,
помещается вся надежда глупца. Он великодушно дарил им этот миг.
Чем не милосердие?
Враги орут из-за бруствера:
— Эй, крот! Ты хоть в ту сторону целишься?!
Он поворачивает лицо — карту теней и оспин — туда, где гнездится звук.
Смех вырывается из горла, как гвоздь из сухой доски — хриплый, проржавевший,
но настоящий.
— Я не хочу забирать ваши жизни, — лук в его руках скрипит дверью в пустой дом.
— Я лишь заберу ваши страдания. Там, где кончается ваша удача,
начинается моя мишень. А удача, парни, это шлюха с короткой памятью.
И сегодня она спит лицом к стене.
Он натягивает тетиву.
И когда стрела с воем уходит в небесную сырость, кажется — это сама гравитация
выварачивается наизнанку, решив зло подшутить над чьей-то бьющейся о рёбра душой.
Где-то там, за пеленой дождя, короткий удивлённый хрип и звон упавшего шлема.
Он облизывает губы. Во рту появляется знакомый привкус. Кровь? Нет.
Пепел.
Он вытирает мокрый лоб грязным рукавом.
Солнце, должно быть, село. Он чувствует это по тому, как холод начинает кусать шею под
воротником. Осада была долгой, кровавой и осаждённые не имели шансов на спасение.
Стрелы в колчане кончились. Только одна, последняя, лежит в грязи у колена.
Старая, с переломанным оперением — калека, как и он сам.
В лагере врага тишина. Но это не тишина мира. Это тишина натянутой перед ударом пращи.
Он слышит, как вдалеке просыпается барабан.
Он нашаривает стрелу.
— Ну что ж, — шепчет он, и пар вырывается изо рта белым флагом капитуляции перед
надвигающейся зимой.
Он нащупывает древко. —Видимо я сегодня вытянул короткую соломинку. Тетива касается щеки.
Но целится он не туда, где враги,
а в небо. Словно в то место за грудной пластиной, где когда-то умещалась
вера в справедливость. Стрела уходит вертикально вверх, в абсолютную,
чернильную пустоту, заменяющую небосвод.
Он стоит и ждет. Минуту. Две. Достаточно, чтобы целая армия успела помолиться.
А потом сверху падает снег. Просто снег. Густой, неожиданный, заметающий и мёртвых,
и зрячих, и слепых. Вселенная не вернула стрелу.
Она решила, что на сегодня мишеней достаточно.
Он улыбнулся в пустоту. Разве удивительно, что слепой лучник промахнулся.
На развитие:
Сбербанк: 2202 2068 0557 8130
Тинькофф: 5536 9141 8106 1122
