Диспозитивы
Часто случается, что нас беспокоит какое-то явление внешнего мира или мира внутреннего, однако мы не находим подходящего для него языка описания, а потому оно остается непроясненным и почти что несуществующим. В редких случаях, если нам хватает смелости обратиться к своему художническому инстинкту, нам удаётся дать этому явлению место в мире символических форм, описать сполна его фактуру, очертить его контуры так, чтобы оно стало ясным; но чаще нам случается не утруждать себя работой мысли, а оставить всё как есть, забыть про беспокоящий нас феномен, а потом, встретившись с ним вновь, взяться сетовать на бедность языка, отсутствие у нас поэтического или философского дара и, конечно, вновь отложить дело описания, забыться… и так по кругу.
Впрочем, порою нам удаётся избежать собственной работы мысли и при этом обнаружить подходящий язык описания для тревожащего феномена. Очень удачное стечение обстоятельств иногда позволяет нам столкнуться с живыми или мёртвыми персонажами, которые уже пытались обрисовать то, что иногда нас захватывает. Как раз недавно, читая текст Агамбена «Что такое диспозитив?», нашла подходящий термин для того, что мне никак не удавалось уяснить. Долгое время меня занимал один феномен: как совершенно, на первый взгляд, незначительные элементы реальности, задают направление движению нашего тела в пространстве, мысли в мире идей и движению нашей личности по жизни в целом.
Например, сеть городской инфраструктуры образует систему нашего передвижения по городу; шариковая ручка, которой мы привыкли пользоваться, формирует наш почерк; живём мы в центре или на окраине, на 10-м этаже или 5-м — всё это непосредственно будет влиять на время нашего подъема, плотность нашего завтрака или даже настроение; рождение ребёнка у близкого друга увеличит личную вероятность завести ребёнка (кстати, научно доказано); случайно встретившаяся в книге фраза может целиком перевернуть мировоззрение; железные решетки на окнах заставляют наше тело определенным образом изогнуться, чтобы увидеть что-то в окне; а отсутствие одной москитной сетки откроет двери нашего дома для многочисленных милых питомцев (мой случай: на одном окне в квартире нет сетки, поэтому со мной теперь тусуется муха).
Всё вышеописанное можно назвать просто обстоятельствами, но эвристического потенциала в таком названии ноль. Каким термином выразить то, как эти элементы реальности задают направление нашим мыслям и действиям, как они задают наше настроение и как они организуют наше общение с другими людьми? Агамбен предлагает в данном случае термин «диспозитив» (он немного расширяет его фукианское понимание). Он пишет: «… я назвал бы диспозитивом любую вещь, обладающую способностью захватывать, ориентировать, определять, пресекать, моделировать, контролировать и гарантировать поведение, жестикуляцию, мнения и дискурсы живых людей. Не только тюрьмы, психбольницы, паноптикумы, школы, исповедь, фабрики, дисциплина, юридические постановления, соприкосновение которых с властью в определенном смысле очевидно, но и письменные принадлежности, письмо, литература, философия, агрикультура, сигареты, навигация, компьютеры, сотовые телефоны, и, почему бы и нет, сам язык» — все эти многочисленные диспозитивы образуют сеть, внутри которой производится субъект, определенным образом говорящий и пишущий, в определенном направлении идущий, утром употребляющий определенные продукты и т. д. Слово «диспозитив» здесь так необходимо потому, что оно очень тонко намечает важную черту всех этих «вещей»: они только подталкивают, мягко указывают путь, ненасильственно побуждают к чему-то, не грубо детерминируют, но, скорее, ненавязчиво призывают; они, связываясь друг с другом, образуют почти незаметное поле, внутри которого мы все живём. Диспозитив, по Агамбену (и я с ним согласна), — это всё, что нас окружает. Но тут возникает закономерный вопрос: если мы диспозитивом называем почти любую вещь, способную нас к чему-то побудить, то не расширяется ли этой понятие до такой степени, что начинает включать в себя всё подряд и перестаёт что-либо объяснять?