До съёмок, объяснил Джадд (Апатоу), нужно провести читку за столом. Мне разрешили пригласить любого, чьё мнение считала ценным. На ум пришли только родители и Ноа Баумбах, с которым мы один раз приятно пообедали. Все отказались. Ноа позвонил накануне: — Единственный мой совет: можешь никого не слушать.
Легко тебе говорить, подумала я. Знала я немного, но уже понимала: помимо настоящей работы, женщины выполняют эмоциональную — хотя бы делают вид, что всех слушают. Теперь вижу: Ноа дал мне маленький подарок. Семечко сопротивления, без которого не переживёшь анализ и разбор собственной работы по винтикам.
В пустом павильоне Silvercup поставили длинный стол. Эллисон пришла на сорок минут раньше. Мы нервно ходили из угла в угол, ели приготовленные фрукты и опирались друг на друга, как участницы женского клуба, ожидающие братское объединение на совместную вечеринку. Адам вошёл за пять минут до начала, сразу сел и раскрыл сценарий, показывая: друзей он здесь не ищет. Я впервые встретила Зосю. Она только что сошла с самолёта — огромный кашемировый свитер, волосы почти до задницы, свободная калифорнийская лёгкость, совершенно не похожая на Шошанну из записи. Джемайма опоздала на полчаса и снова и снова писала, что её такси стоит в пробке. В каждом новом сообщении всё больше агрессивных знаков препинания — будто пробку устроила я.
Мы прочитали сценарий. Слушатели — в основном незнакомые мне комедийные сценаристы — смеялись щедро, но не чрезмерно; вежливо, но без радости. Слова, которые в одиночестве моей спальни вытекали так легко и попадали настолько точно, часто звучали нескладно, фальшиво.
После читки я бродила по комнате и пыталась выцарапать хоть что-нибудь из выражений Джадда, Дженни и руководителей HBO. Они обсуждали незнакомые мне новости шоу-бизнеса и улыбались с родительским восторгом после школьного хорового концерта: «Ты сделала это».
Через несколько часов Джадд прислал самое зловещее письмо в моей жизни: «Кажется, работы ещё много». Я редактировала страницы. Мучительно взвешивала каждую запятую. И всё же — несмотря на умелую группу актёров, сидевших за официальными табличками с именами, — моменты, которые, я точно знала, взлетят и поразят всех, бесспорно рухнули плашмя.
Джадд вызвал нас с Дженни в номер отеля Trump SoHo — время было другим — на два дня сосредоточенной работы. Сначала казалось, что меня вызывают по громкой связи к службе безопасности аэропорта. Но именно тогда я влюбилась в работу телевизионного сценариста. Мы развалились на диванах, ели бургеры, картошку, мини-пиццы и нарезанные овощи и разбирались, чего не хватает пилоту. Требовался момент, который выбьет Ханну из равновесия и запустит в новую жизнь. Тогда пилот строился вокруг понижения Ханны на стажировке, её жалких недоотношений с Адамом и возвращения в город старой хаотичной подруги Джессы при загадочных обстоятельствах. Но не происходило перемены, сдвига, задающего тезис сериала: во взрослую жизнь тебя выталкивают гораздо раньше, чем ты научишься в ней жить.
Не помню, как мы пришли к идее, что родители перестают содержать Ханну. Помню только, что внезапно это стало той самой идеей. Всех нас рассмешила нелепость попытки уговорить родителей дать тебе ещё один шанс на величие — и открытие, что они уже не сомневаются: великой ты не станешь. Во всяком случае, пока они как следует не пнут тебя под зад. Я стала накидывать моменты, когда мои родители от меня уставали. Вспомнила вечер в квартире Сары у въезда на Вильямсбургский мост. Она заварила чай из опийного мака. Я так сильно обдолбалась и так разболелась, что вернулась домой и потребовала, чтобы родители разрезали на мне платье ножницами. Они отказались. Ханна, предложила я, может наесться легальных опиатов, продающихся на цветочном рынке, и заявить родителям, что она — голос поколения. Самая идиотская мысль о себе, но вполне естественная для человека, посещавшего «Введение в поэзию битников». — Или один из голосов, — добавила Дженни. — Какого-то поколения.
К концу второго дня пилот пульсировал новой энергией. Раньше я верила отцовской идее о великих художниках, трудящихся в одиночестве, и совету Ноа Баумбаха игнорировать чужие мнения. Теперь поверила: могут существовать люди, понимающие моё видение лучше меня самой.
Из книги Лины Данэм Famesick