Эгида, часть 1
Гостиница называлась «Янус» не из-за вкуса или предпочтений владельца. Может даже остальные люди называли ее по-другому.
Её поставили на месте, где когда-то не совпали два права. Не территории и обязанности, а именно права. Там не смогли договориться о первенстве: чьё решение действует, если оба решения уже исполнены. Тогда появился третий вариант: место объявили переходом. И место стало не зоной, а процедурой.
Такие места не исчезают, и конечно никогда не закрываются насовсем.
На них просто ставят двери.
И называют это Янусом.
В честь понятно кого.
В «Янусе» ведут две книги. Верхнюю, для имён. Нижнюю – для оснований. В верхней допускаются ошибки. В нижней записываются только последствия.
Зимой, в дни, которые по инерции продолжают называть святками, в «Янус» пришёл человек. Он не показал документов, и это от него не требовалось. Его имя записали так, как он его назвал. Основание записали иначе.
Он был примечателен не внешностью. И также не тем, что его нельзя было точно запомнить. Так маркируются не люди, а функции. В разведке такие люди на ходу. Но не в «Янусе». В «Янусе» предпочитают внешности, которые узнают все и сразу, но не помнят откуда.
⸻
На его профиле стоял знак. По краю меандр. В центре лицо с змеями.
Лицо было мертвым, поэтому не выражало ничего, и это и было выражением.
Такие «лица» обычно выбирают люди, которые хотят выглядеть опаснее, чем есть. Но здесь было наоборот: знак был точнее носителя.
В системе, где изображения считаются доказательствами, этот знак уже фигурировал.
В нескольких делах он появлялся до того, как появлялся человек.
И оставался после человека.
⸻
В баре «Януса» днём – часовня, а ночью переговорная.
Там сидят те, кто уже согласился, но ещё не понял.
Женщина, которую называют Ливией, сидела у стены (Это не имя а место в списке).
Она смотрит, но не на людей.
— Щит, — сказала она, увидев знак.
— Изображение, — ответил человек.
— Изображения не возвращают взгляд, — сказала она. — А это возвращает.
Он не спорил, потому что он знал разницу.
В одном деле он уже требовал отключить все экраны. Это поначалу посчитали саботажем. Потом записали экспериментом. Потом уже прецедентом.
В отчёте (предварительном, навечно предварительном) записали:
«при отсутствии изображений свидетели начинают смотреть».
И ещё:
«часть свидетелей отказывается смотреть».
Отказ смотреть это тоже действие.
Иногда вполне достаточное.
⸻
В «Янусе» есть правило: не называть Город по Имени.
Это не суеверие а техника глобальной безопасности.
В древности существовала процедура, evocatio. Богов вызывали из чужого города, чтобы заключить с ними договор. Для этого требовалось имя. Имя, произнесённое публично, становилось доступным.
Доступное можно вызвать.
А вызванное можно изъять.
Поэтому имя не произносили и держали в тайне.
Причем не из какого-то смехотворного «страха перед богами» а из понимания формы. И роли формы в области идей.
Это фиксируют некоторые поздние источники, которым уже не обязательно доверять, но можно довериться как объясняющим. Среди них Макробий, пишущий в мире, где форма уже изменилась, но привычка записывать причины осталась.
Он приводит случай (единственный), нарушения:
Valerius Soranus… nomen urbis arcana prodidisse dicitur…
Это всё, что осталось в явном виде.
Но «явное» здесь обманчиво.
Квинт Валерий Соран сохранился в памяти людей как человек, казнённый считай за пустое место.
Причем о нём известно несоизмеримо больше, чем о слове, которое он будто бы произнёс.
Поэт. Грамматик. Трибун. Человек из Соры (н.п.), то есть не совсем из центра, но достаточно близко к центру. Цицерон называл его учёнейшим из носящих тогу — litteratissimum togatorum omnium. Плиний приписал ему историческую дерзость: он сделал текст удобным для обращения, снабдив его перечнем. Соран придумал index. Это уже не деталь а структура. Человек, которого связывают с разглашением тайного имени Города, одновременно сделал знание индексируемым.
Его книга называлась Epoptides.
Это не «книга о тайне», а дословно книга тех, кто видел (и для тех, кто видел).
