Вроде культурный человек

Например, если «все сладкое обязательно нужно попробовать», и «вот это — сладкое» (в качестве одного из конкретных предметов), необходимо, чтобы всякий, кто может и кому ничто не препятствует немедленно так и сделал. Так вот, всякий раз когда согласно одной общей посылке пробовать не надо, а согласно другой общей посылке все сладкое доставляет удовольствие, а вот это — сладко (именно эта меньшая посылка влечет за собой действие), и если в душе вдруг появится сильное желание, то согласно общей посылке надо избегать того, чтобы попробовать. Но желание к этому влечет (оно ведь способно приводить в движение любую часть нашего тела). Таким образом, мы поступаем невоздержно в некотором смысле благодаря рассуждению и мнению, но не просто самому по себе мнению, а такому, которое лишь случайно совпадает с правильным суждением (ибо рассуждению разума на самом деле противоположно желание, а не мнение). Так что и по этой причине животные не могут быть «невоздержными», ведь у них нет способности к восприятию общего, а только единичные впечатления и память.

Я вовсе не думаю утверждать, чтобы самая неограниченная свобода выражать всевозможные мнения положила конец религиозному или философскому сектанству. Всегда найдутся люди узкого ума, которые, усвоив себе ту или другую часть истины, будут утверждать, что это вся истина, будут не только навязывать ее другим, но и действовать, как будто бы в мире кроме нее и нет никакой другой истины, нет ничего, чтобы могло даже хоть ограничивать или изменять ее. Я не отрицаю, что общая всем мнениям наклонность к сектанству не излечивается свободой прений, а напротив, даже возрастает вследствие этой свободы, раздражается ею. Вообще когда людям представляется истина, которой они до той поры не знали, хотя и должны были бы знать, то они обыкновенно восстают против нее тем с большим ожесточением, что она обыкновенно предъявляется им теми, на кого они смотрят, как на своих оппонентов. Но столкновение между собой различных мнений производит благодетельное действие не на страстных сектантов, а на умы беспристрастные и склонные к самообладанию. Зло, которого следует страшиться, заключается не в ожесточенной борьбе между частями истины, а в том, чтобы какая-нибудь часть истины не была уничтожена. Когда люди вынуждены выслушивать обе стороны, то есть надежда, что они познают истину; но когда они слышат только одну сторону, тогда заблуждения укореняются, превращаясь в предрассудки, тогда сама истина утрачивает все свойства истины и вследствие преувеличения становится ложью. Способность обсуждать обе стороны предмета, когда слышат только защитников одной стороны, - такая способность встречается едва ли не реже, чем какой-либо другой умственный атрибут, и поэтому, где не могут высказываться все стороны, там совершенно безнадежно, чтобы могла быть познана истина, и наоборот: тем надежнее достижение истины, когда каждая ее сторона, каждое мнение, заключающее в себе ту или другую ее часть, находит себе защитников, и притом таких, которые умеют возбудить к себе внимание людей.

Итак, мы представили четыре различные одно от другого основания, по которым признаем, что для умственного благосостояния людей (от которого находится в полной зависимости и все материальное благосостояние) необходима свобода мнений и свобода выражать мнения. Повторим вкратце эти основания:
1. Мнение, которое заставляют молчать, может быть истина. Отрицать возможность этого, значит признавать себя непогрешимым.
2. Хотя мнение, лишенное возможности высказываться, и есть заблуждение, но оно может заключать в себе часть истины, как это по большей части и бывает, - и так как общепринятое или господствующее мнение редко или почти никогда не заключает в себе всей истины, то только при столкновении между собой различных мнений остальная непризнанная часть истины и может достигнуть признания.
3. Если даже общепринятое мнение не только истинно, а заключает в себе всю истину, но если при этом оно не дозволяет себя оспаривать и на самом деле не подвергается серьезному, искреннему оспариванию, то оно в сознании или чувстве большей части людей утрачивает свою рациональность и превращается в предрассудок.
4. Мало этого: делая себя недоступной критике, доктрина подвергает себя опасности утратить самый свой смысл, ослабить свое влияние на характер и поступки людей, и даже совершенно лишиться этого влияния, - догма превращается в пустую, совершенно бесплодную формальность, которая только занимает место без всякой пользы и препятствует зарождению действительных, искренних убеждений, исходящих от разума или из личного опыта.

Anicca переводится как «непостоянство», но это неверно, и стоит пояснить, как так получилось. В 19 веке, когда появилось множество первоначальных западных переводов индуистских традиций, большая часть переводов буддийских текстов была сделана санскритологами. Это интересно, потому что Будда предвидел эту проблему. Есть беседа, в которой знатоки санскрита обращаются к Будде, и он предостерегает их от смешения терминов на пали и санскрите, поскольку они сильно сбивают с толку. Он советует не переводить учения на санскрит, потому что это не приведет ни к чему, кроме проблем. В наше время мы сталкиваемся именно с этим. Палийские слова, обозначающие непостоянство, — Adduwan или Aniyata, и Будда использует эти термины в других местах. Это произошло из-за того, что переводчики санскрита подумали, что Anicca — это то же самое слово, что и Anitya, санскритское слово, обозначающее непостоянство.

Как на самом деле переводится Anicca? Это что-то вроде нашей неспособности сохранять всё так, как нам нравится. Звучит философски, но есть определенное ментальное событие, на которое этот концепт указывает, а именно его противоположность: Nicca. И это важный момент. Если бы страдание действительно просто приходило извне в тысячах различных форм (то есть так, как нам кажется при поверхностном рассмотрении), то у нас не было бы надежды на то, что нам может помочь какое-то определенное решение — ведь всегда может проявиться новая форма страдания. Но если страдание — это результат того, что мы делаем, то, если мы сможем понять, как перестать это делать, и страдание прекратится — а в этом мы можем убедиться на собственном опыте. Таким образом, Nicca — это наша склонность верить, что все может или должно быть сохранено так, как есть, к нашему удовлетворению. Это определяемое ментальное событие. Игнорируя эфемерную природу переживания от момента к моменту, мы обращаем внимание только на те аспекты, которые действительно проявляются как стабильные. Самостоятельно определить это очень важно. <...>

Как и Anicca, Anatta переводится санскритистами как санскритский термин Anatman. Буквальное значение Anatman — «не имеющий души», но оно обычно интерпретируется как «не-я». Это, вероятно, ввело в заблуждение больше людей, чем любой другой неправильный перевод. И снова у нас есть отрывок из Будды, предупреждающий об этой конкретной проблеме. Люди приходят к Будде, чтобы поспорить о доктринах «я» и «не-я», и он повторяет, что если вы придерживаетесь взгляда на «я» как на существующее, то вы ошибаетесь, если вы придерживаетесь взгляда на «я» как на несуществующее, то вы ошибаетесь. Первой важной вехой в буддийской модели является освобождение от какого-либо определенного взгляда на я. <...>

Как и Anicca, Anatta указывает на обратное значение определенного ментального события, Atta. Его можно перевести как глагол или как существительное (пали странный). Если мы переводим его как существительное, то это «сущность», если как глагол, то это что-то вроде «взять/контролировать/обладать». Вместе получается что-то вроде: если что-то имеет реальный неизменный характер или «сущность», как мы её понимаем, тогда мы действительно можем это контролировать и этот контроль не будет подвержен изменениям. Anatta указывает на ошибочность такого взгляда на вещи. Суть в том, чтобы заметить мысленное событие, которое представляет объекты или концепции так, как будто они могут или должны быть по своей сути управляемыми. Мы используем разум, чтобы притворяться, будто контролируем ситуацию в большей степени, чем на самом деле. Эта способность мыслить напоминает детское автокресло с искусственным рулем. Разум либо обманывает сам себя, поворачивая фальшивый руль в соответствии с тем, что он видит, чтобы притвориться, что это именно он контролирует ситуацию, либо напрягается, безрезультатно крутя руль, когда автомобиль едет так, как ему не нравится.

Это не значит, что не стоит даже пытаться лучше понять причинно-следственные связи, чтобы у нас появился настоящий руль. Суть в том, чтобы уловить те моменты, где мы предпочитаем играть с фальшивым рулем, потому что так проще и привычнее жить.

Экономика, основанная на эксплуатации влечения, становится экономикой дезиндивидуации: индивид утрачивает способность к индивидуации как в отношении себя, так и в отношении других. (1) Иначе говоря, индивид разучивается любить себя и, следовательно, теряет способность любить других. <...>

Если постъевропейская философия возможна, то она должна будет противостоять американскому консьюмеризму, который в то же время является индивидуализмом par excellence, и предложить другую либидинальную, культурную и политическую экономию. Возможно, именно в этом и заключается главная слабость Европы после Второй мировой войны: Европа не смогла противостоять рыночной экономике и консьюмеризму — тому самому американизму, который описывал Хайдеггер. Поэтому новая модель индивидуации, к которой призывает Стиглер, должна преодолеть не только индивидуализм, но и построенную на нем либеральную демократию. Сегодня мы видим, как права личности, основа гражданственности, становятся жертвой консьюмеризма и популизма. Рыночное развитие технологий расширяет возможности индивида, предоставляя ему инструменты для выстраивания вроде бы постоянно расширяющейся, но на самом деле замкнутой вселенной. Современное общество характеризуется атомизацией, которая лишь усиливается и укрепляется цифровой инфраструктурой социальных сетей и персонализацией. (2) Если вернуться к теоретическому базису и модели современных социальных сетей, то нетрудно заметить, что они строятся на концепции атомизированного общества: каждый индивид рассматривается как социальный атом, а общество — как совокупность таких атомов, опосредованная социальными связями. Индустриальная модель социальных сетей укрепляет эту индивидуалистическую модель современного общества, а также присущий ей индивидуализм.