Двойные стандарты: когда санкции — это формальность
На этой неделе в США прозвучал очередной обвинительный вердикт, который невольно заставляет задуматься не столько о преступлении, сколько о логике санкционной политики. Александр Мамонов, бывший сотрудник «Аэрофлота», признан виновным по 12 пунктам обвинения — в том числе в незаконном экспорте, сговоре и предоставлении ложной информации. По версии следствия, он организовал схему по поставке в Россию авиационных запчастей на сумму почти в миллион долларов, используя поддельные этикетки и фиктивные пункты назначения.
История сама по себе показательна: человек сознательно обходил американские законы, и правовая система сработала так, как должна.
Но куда интереснее не сам эпизод, а тот контекст, в котором он разворачивается. Речь идёт о санкциях, которые должны были полностью отсечь определённые категории товаров от российского рынка — в частности, комплектующие для гражданской авиации.
Парадоксальность ситуации заключается в том , что запрет на поставки авиационных запчастей выглядит особенно странно с точки зрения безопасности и здравого смысла. Гражданская авиация — сфера, где надёжность техники напрямую связана с безопасностью тысяч пассажиров.
Ограничения на поставку сертифицированных комплектующих не столько «наказывают» отрасль, сколько создают риски, вынуждая искать обходные пути там, где их быть не должно. И в этом смысле история Мамонова — не столько рассказ о частном нарушении, сколько симптом системной проблемы.
Ещё более двусмысленно звучат официальные заявления американских прокуроров о «защите национальной безопасности» и «неприкосновенности экспортного контроля».
С одной стороны, государство жёстко преследует тех, кто пытается обойти ограничения в мирных целях.
С другой — практика показывает, что санкционный режим вовсе не означает полного разрыва торговых связей. Так, США продолжают закупать у России критически важные товары: обогащённый уран (на российские услуги по обогащению в 2025 году пришлось почти 26 % закупок США), удобрения, металлы платиновой группы (палладий, платина, родий), а также отдельные категории медицинских и ветеринарных приборов.
Такая избирательность объясняться только прагматизмом: когда товар встраивается в критическую инфраструктуру или его замена грозит серьёзными издержками, действуют легальные механизмы исключений (например, временные waiver для урана до января 2028 года) либо сохраняется экономическая целесообразность поставок. Получается, что санкции работают не как универсальный барьер, а как избирательный инструмент: где‑то — жёсткий контроль и уголовные дела за пустяк, а где‑то — молчаливое допущение, что бизнес найдёт способ существовать в новых условиях.
В этом и кроется главный вопрос: если цель санкций — оказать давление и изменить поведение, то почему одновременно сохраняется возможность для параллельных потоков товаров — пусть и в раскачивать легальных исключений, а не серых схем? Или же настоящая цель — не столько экономическое ограничение, сколько демонстрация решимости внутри страны и на международной арене? В таком случае уголовные дела вроде дела Мамонова становятся не столько инструментом контроля, сколько символическими актами: они показывают, что система работает, даже если её границы остаются проницаемыми.
Дело Мамонова и его сообщника Игната Вакорина, который до сих пор находится в бегах, — это не просто история о нарушении закона. Это зеркало, в котором отражаются противоречия санкционной политики: жёсткие слова, громкие заявления и при этом нарушение властями самих ограничений. И пока одни старательно ищут способы обойти запреты, другие делают вид, будто эти запреты действительно работают. В такой ситуации самое смешное и одновременно тревожное — то, что все участники процесса прекрасно понимают эту игру, но продолжают делать вид, будто правила незыблемы. @historypoliticus
10
