Anguish
Камень могильных плит словно дышит холодом, который испускают тела, погребённые под тяжестью земли. Туман невесомо и любовно ласкает их, утопая в побелевшей от инея траве. Загробная тишина обволакивает каждый пустующий сантиметр. Она напоминает о том, что здесь не место живым. Но Юнги с огромным трудом можно приписать к живым. Бледность кожи сливается с сизостью тумана столь филигранно, а походка столь беззвучна, что его тело легко можно сравнить с призрачным. Аромат мёрзлой сырой земли проникает в лёгкие, оседая глубоко в памяти по привычке. Юноша поправляет воротник пиджака и мягко припадает к одному из памятников. В пальцах он бередит единственную сигарету, взятую не для себя, а взгляд его устремляется к сгорбленной фигуре молодого человека. Осыпанная серебром лунного света, она выглядит неестественно пугающе для простого обывателя. Так выглядят истинно скорбящие. Юнги видел таких бесчисленное множество раз, когда возвращался в обитель местного кладбища, но никогда не испытывал сочувствия. Никогда до сегодняшнего дня.
Тело пронзает озноб, но отнюдь не от налетевшего в тот миг ветра — тёмная фигура оседает на колени. Она готова припасть к свежей земле всем телом, но вмиг останавливает этот порыв, замирая в такой позе. Юнги улавливает взглядом частое дрожание плеч. Внутри у него холодеет, а бледные пальцы так сильно сжимают стебель красной розы, что шипы беспощадно пронзают кожу. Видеть его страдания — худшая пытка. Поэтому юноша уверенно ступает в сторону фигуры — она резко и испуганно оборачивается на звук.
— Спокойно! — вырывается громче, чем нужно, нарушая могильное дыхание. — Это я — Юнги, — уже спокойнее добавляет бархатный голос.
Изумлённое молчание, а за ним следует сухая колючая фраза, призванная задеть:
— Где же тебе ещё быть? Гнилолюб сраный.
— Соболезную тебе, Хосок, — никак не отреагировав на оскорбление, спокойно отвечает Юнги.
И Хосок резко, даже несколько неуместно для столь печальной обстановки, хмыкает. Издевательски ли — уловить трудно, ведь вместе с привычной иронией смешалась горечь утраты. Глаза его блестят от только что остановившихся слёз.
— Откуда столько сочувствия? — наконец спрашивает Хосок, поднимаясь с земли.
— Мне правда жаль, — Юнги не врёт ни на секунду, и почему-то внезапно дыхание перехватывает, когда парень оказывается ненароком слишком близко.
— Не смеши, ты будто на смерти женился, какое сочувствие?
Но Юнги ведь не смерть в истинном её обличье, а лишь человек, пусть и связавший жизнь со смертью. Он глядит в глаза напротив — усталые, не видевшие сна несколько дней. Лунный свет подчёркивает синеву под глазами, украшенную влажными дорожками от пролитых слёз. Юнги, обычно не жалующий прикосновений, поднимает руку в желании дотронуться, но скоро себя отдёргивает, бросая:
— Будешь?
Сигарета оправдывает столь странный жест. Удивительно, но Хосок кивает. Он молча подхватывает губами протянутую сигарету, и дыханием обжигает извечно мёрзлую кожу. Юнги даже мелко вздрагивает и сигарету отпускает не сразу, а только когда сталкивается с ехидными глазами напротив. Даже сейчас Хосок способен выглядеть так, словно насмехается.
— Ты не куришь, — в голосе звучат нотки заинтересованности, когда юноша констатирует факт.
Щелчок старенькой зажигалки бесцеремонно врывается в тишину.
— Не курю, — подтверждает Юнги и медленно опускается к свежей могиле, укладывая на неё принесённую розу.
— Тебе с мёртвыми будто комфортнее, чем с живыми. Интересно, — тихо говорит Хосок, и лёгкая полуулыбка мелькает на его дрожащих от холода губах.
Только сейчас Юнги замечает, что парень пришёл сюда в домашней одежде: лёгкая футболка, спортивные штаны и резиновые шлёпки. Без лишних раздумий он снимает с себя любимый кожаный плащ и накидывает на широкие плечи — этот странный жест заботы вызывает недоумение на лице Хосока. Слишком забавно. Настолько забавно, что Юнги хочется пустить смешок, но он сдерживается.
— Мёртвые не делают таких глупых вещей, как, например, выйти в холод ночью на улицу в домашней одежде, — мягко подтрунивает Юнги.
— В этом есть своя прелесть.
— Определённо есть.
