в реале у меня пизда. подарок для тех, кто шарит, пусть хоть вам будет хорошо )ну или плохорошо, это уже как пойдет
вместо строчек у мити в тридцать восьмом — не имя и инициалы перед глазами. у него в голове пульсируют картинки вперемешку с табачным дымом и обжигающей глотку с пустым желудком водкой.
федя много говорил — о боге почему-то и что его нет. федя верил — как митя наивно и слепо в чистую любовь, когда подписывал протоколы НКВД, оказавшись по ту сторону стола. вера феди оскорбляла, била под дых — не потому что митя еще верил, еще думал, что ему что-то светит. так верить — это насколько в жизни больше ничего не осталось, насколько хотелось выговориться, насколько собственная вера была последним, что держало от грани, за которой безумие и точка невозврата…
наверное митя с такой верой в неумолимое и сбывшееся вскрывал вены в ванной. думал, что все. что наконец-то все.
федя пил водку, как воду. святую, родниковую — кто ж его разберет. горели в приглушенном свете кухонной лампы небесно-чистые глаза. митя не столько слова слушал, сколько смотрел, и теперь жалел об этом — отчасти. вставало, вставало блядь живыми картинками перед глазами: как федя поправлял непослушную челку, убирал её с глаз. смотрел прямо в душу и говорил — правильные по сути вещи. митя был, если честно, не до конца, до клокочущего в горле желания спорить, какой-то малодушной частью себя, согласен. не озвучивал, ни в коем случае, любое согласие федя принимал с недоверием и сомнением на веснушчатом загорелом лице. не верил. но продолжал говорить.
— тебя расстреляют, помяни мои слова, — обещал ему митя, когда в кухоньке его служебной квартиры на набережной становилось тесно от откровений и табачного дыма. когда уже давно перестали проверять, заснула ли надин в запертой комнате. когда стрелка часов на стене уже давно предвещала рассвет.
— посмотрим, кого еще первым расстреляют, — смеялся федя. он всегда смеялся над своими шутками, словно привык, что над своими шутками смеется он один.
федины губы на вкус были такими же горькими, как возвращение домой. сухими, как маруся и её истлевшая в пепел любовь. поцелуи — рваные, как шрам на предплечье у мити под рукавом рубашки. такими же сладкими, как вкус ошибок на языке.
у обоих давно накопилось на девять грамм, просто федины почему-то оказались тяжелее.
митя думал об этом в тридцать восьмом.
не менее живые картинки стояли перед глазами, когда подписывал собственный протокол со вздохом облегчения.
федя, уже несколько лет как мертвый, но от этого не менее живой, смеялся в памяти тихо, чтобы не разбудить ребенка, заразно, так, что и митины губы невольно растягивались в улыбке. свободно.
— у нас сделка со смертью, — нараспев, но как-то поспешно, обреченно делился федя в его памяти. мертвый федя, — вопрос лишь в том, кого она заберет первым.
