по заявке подписчика
глаза под красными стеклами очков, которые сползли по переносице куда-то безбожно вниз, оказались почему-то ясно-голубыми даже в приглушенном освещении свеч, а языки пламени отбрасывали причудливые тени, что танцевали пошлые танцы на оливковой коже.
незнакомец попытался извиниться сначала на ломанном русском, затем на отвратительном немецком, а после пьяно-шального accidenti! перешел на мелодичный французский, который с его губ срывался без запинки и так шел ему всему — такому же пьяному и шальному.
яков выслушивал витиеватые извинения, что-то про чертова графа орлова и парик ломоносова, шарады, вино, вино, снова вино, а потом незнакомца унесло в пассажи про bouleaux magnifiques. яков не понимал, чем заезжего итальяшку так взбудоражили несчастные русские березки, но исправно слушал, продолжая поддерживать того за талию в бархатном камзоле: джакомо (ха!) казанова вписался в него прямо в центре залы и неминуемо упал бы носом прямо в отполированный паркет, не подхвати его яков так вовремя.
казанову, о злоключених которого в россии яков был весьма осведомлен, ничуть не смущала такая близость мужчины и тем более чужая рука на талии. он лишь перенес вес, чтобы поудобнее стоять на ногах и быть в силах смотреть в глаза своей…. новой жертве? впрочем яков слушал-слушал-слушал, но так и не в силах был понять: его так пытаются соблазнить, или же просто казанова был таким общительным всегда — без вина или с ним в бокале. пришел к выводу, что одно другому не мешало: казанова вроде вел беседу (монолог скорее, который уже повествовал о побеге из неприступной тюрьмы пьомби и о долговой тюрьме во франции) с ним, но успевал при этом обворожительно улыбаться скользящим мимо дамам — с кавалерами под руку или без оных, — которые прятались от него за цветастыми веерами, но успевали многозначительно стрелять в ответ блестевшими озорно глазками.
якову, у которого день не задался еще в понедельник, а к концу недели вся его дневная и ночная беготня по городу стала напоминать запутанный клубок ниток, стало вдруг смешно — до желания истерически расхохотаться прямо здесь, в этой зале. не позволила лишь многолетняя выдержка и остатки самообладания, которые таяли, как снег, при взгляде на эту белозубую улыбку.
яков искал на балу нечисть, на худой конец — одного из убийц, лишь по этой причине счел нужным засвидетельствовать почтение хозяйке в летах. не нашел ни того, ни другого; уже, подавив вздох раздражения, направлялся к выходу, когда в него вписалось яркое пятно с бокалом в руках.
казанова был нелеп и смешон: не как бывают смешны некоторые глупые необразованные люди, нет. увы, весь его грех заключался в том, что он не вписывался в разношерстную публику бала российской империи. он был образован и чрезвычайно начитан, но все его области интересов не находили отклика. он знал несколько языков, но именно те, которые он знал хуже всего, были здесь в ходу и разменной монетой. здесь все искали места под солнцем, но он, дитя солнечной венеции, искал лишь легкой быстрой наживы, чтобы в тот же момент спустить это все на сиюминутные удовольствия и вновь остаться без гроша в кармане. он мастерски рассказывал истории, которые казались сочиненными небылицами, но вот незадача: его немецкий был чрезвычайно плох, он говорил с запинками, долго подбирал слова, и весь блеск и лоск его приключений терялся в его попытках переводить самого себя.
якову казалось, что уже не он, а его держат надежно в своих руках: казанове несказанно повезло, что яков знал французский, на который тот перешел то ли от чрезмерно выпитого, то ли от отчаяния. яков молчал и чувствовал, как чужие пальцы впиваются ему в предплечье: последняя надежда, за которую утопающий хватается, как за соломинку.
и яков не выдержал. яков позволил себе улыбнуться абсолютно искренне — так, как улыбался одному-единственному человеку во всей российской империи.
— impressionné par vos histoires, mon chèrie, — промурлыкал яков, — mais seriez-vous prêt à poursuivre la soirée dans un cadre moins informel?
на казанову было жалко смотреть.
