Я родился не с криком, а со звуком кассового аппарата.
Мои легкие впервые наполнились воздухом, но вместо кислорода я вдохнул тяжелый, спрессованный туман из гербовых марок и налоговых деклараций. Пуповина, связывавшая меня с матерью, на моих глазах начала чернеть, превращаясь в оптоволоконный кабель, который уходил сквозь пол родильного блока прямо в недра Федеральной налоговой службы и службы судебных приставов.
Я буду платить 60-70% налогов с ужасом подумал я.
И больше половину жизни я буду работать на налоги и платить налоги государству которое печатает деньги.
Зачем государству которое печатает деньги, мои деньги?
Ведь оно может напечатать себе любое количество денег, как это было при Сталине деньги печатались под проекты и никакой инфляции не было.
Я лежал на холодных металлических весах. Врач, чье лицо состояло из сугробов штампов и сургучных печатей, посмотрел на меня и, не говоря ни слова, выписал мне приговор. В спертом воздухе палаты, прямо над моей головой, зависла пульсирующая неоновая цифра: 95%.
95% мужчин в России алиментщиков.
И я родился мальчиком и стану с вероятностью 95% позорным алиментщиком, с ужасом думал я.
«Когда я вырасту, — подумал я, разглядывая свои крошечные, еще пахнущие первородной смазкой пальцы. Мой разум был кристально чист, лишенный иллюзий, которые обычно затуманивают взрослых. — С вероятностью девяносто пять процентов у меня отберут детей, и я стану позорным алиментщиком».
Я перевел взгляд на отца. Он стоял в углу, сгорбившись, словно на его плечах лежал невидимый бетонный блок. На его лбе уже тлел татуированный штрих-код, и надпись позорный алиментщик, а в глазах застыла покорность забитого матриархальной системой животного.
«Зачем я родился? — пронеслось в моей еще влажной, но уже предельно ясной голове. — Чтобы чиновники, чьи желудки набиты казенными деньгами, и материально озабоченные женщины могли назвать позорищем моего отца? Чтобы он до конца своих дней носил клеймо алиментщика, пока я буду смотреть на это из своего будущего?»
Чтобы я до конца своей жизни носил клеймо позорный алиментщик?
Стены палаты начали пульсировать, расширяясь и сжимаясь, как легкие гигантского Левиафана. Из вентиляционных решеток посыпался свежеотпечатанный, еще горячий хруст. Государство забирает у всех деньги, а это 60-70% в виде скрытых и открытых налогов. Этот бумажный, ничем не обеспеченный снег оседал на моих ресницах, душил меня.
Я с ужасом думал, какая мне предстоит жизнь.
«Зачем я родился, чтобы платить налоги государству, которое просто печатает бумагу? — думал я, чувствуя, как каждый мой вдох облагается акцизом. — Налоги в 60-70%...»
Я физически ощущал эту цифру. Она давила на грудную клетку. Я был рабом системы. Больше половины своей жизни я буду отдавать этому бумажному Молоху, работая на износ, чтобы кормить аппарат, который лишь множит нули в своих базах данных.
А потом... если у меня вообще родятся дети...
Я посмотрел в окно. Там, в серой дымке мегаполиса, сквозь асфальт и бетон маршировала фантомная армия. Более 500 тысяч мужчин идут в алиментном ГУЛАГе все они виноваты что у них отняли права и оставили одни обязанности, то есть по сути они были рабами двух контуров.
Они были рабами государства и своих жён, и платили налоги и алиментную дань не имея прав на родных детей.
Потом я вспомнил собак и с ужасом подумал, ведь у собак по отношению к своим щенкам больше, чем у моего отца, чем у меня будущего позорника алиментщика.
Перед моими глазами шли миллионы безпраных Отцов. Их лица были перекошены немым криком, а руки были прикованы тяжелыми цепями к гигантским принтерам, бесконечно печатающим исполнительные листы. Это была безжалостная матриархальная мясорубка, криминализировавшая сам факт отцовства, превратившая мужчину в ходячий кошелек с функцией спермодонора и алиментщика. И я видел, как каждый год, словно новобранцы на пересылочном пункте, к этой армии отцов уголовников присоединяется еще 50 тысяч новых теней, скоро к этой армии уголовников присоединят меня, если я вообще захочу быть отцом.
«Скоро и я, — думал я, чувствуя, как на мою шею защелкивается невидимый, но тяжелый как свинец ошейник. — Скоро и я буду объявлен позорником. Я стану алиментным рабом, который будет платить без верхней границы, без дна и края, бесконечную алиментную дань своей будущей бывшей жене».
Зачем мне это нужно?
Нет. Нет я не хочу такого будущего себе поакал и кричал я от этой ужасной мысли.
Люди сошли с ума. Сквозь стены роддома я видел их. Они сидели в дорогих ресторанах и ели пачки купюр, запивая их слезами, искренне веря, что это и есть счастье.
Женщины потреблудницы соревнуются у кого больше материальных благ, крутых машин.
Они как на параде эгоизма хвастаются у кого больше.
Эти несчастные отравленные феменизмом женщины принимали деньги за счастье, а счастье за деньги. Демографическая яма превратилась в братскую могилу здравого смысла. Инстинкт самосохранения мутировал в инстинкт саморазрушения.
Врач хлопнул меня по спине, чтобы я закричал, как положено новорожденным. Но вместо крика я издал длинный, тонок жужжащий звук фискального чека.
Меня завернули в пеленку, на которой мелким шрифтом был напечатан Налоговый и Семейный кодексы.
Я закрыл глаза. Я уже был должен этому миру. Я уже был виновен. Я родился, чтобы платить.
Я, должник государства и своей будущей жены, если она у меня вообще будет.
Платить полжизни налоги и алименты своей начальнице бывшей жене и быть виновным во всём вот моя участь.
Прав у меня нет, только обязанности ведь я родился мальчиком.
