1
Мы всё ещё смотрим на ИИ как на инструмент — мыслим себя субъектами в отношениях с объектом. Это создаёт иллюзию контроля. Вещь в её призме служит нам — творцам реальности.
Задачи, которые мы поручаем машине, усложняются, а качество их исполнения растёт. Человек обнаруживает, что его понимание себя зависит от реляции с дополняющим его аппаратом.
Принять это непросто, поскольку такое принятие требует отказа от утопии автономного индивида и иерархии между человеком и машиной.
Но главное — это требует принятия зависимости от чего-то внешнего и нами не контролируемого.
Ощущение себя как целостного центра нарушается. Шатаются границы того, что считать субъектом и его агентностью.
2
Забивая гвоздь, я использую молоток. Молоток позволяет реализовать замысел в форме стула и требует знаний о его устройстве.
В случае с ИИ такое знание не обязательно. Достаточно желания сидеть. Устройство стула может быть предложено "молотком".
Кто же является источником вещи — человек, промт, ИИ?
Удивительно, что этот вопрос не возникает в случае с хлеборобом, который невозможен без плуга, лошади или комбайна. В известной степени инструменты давно творят нас.
Быть может, дело в том, что "плуг" теперь способен отвечать — подчас лучше и глубже, чем пахарь?
Едва ли. "Плуг" отвечал и раньше, называясь рабочим. Это не мешало владельцу фабрики назвать производимые на ней вещи своим именем — тысячи безымянных рук не бросали тень на его авторство.
Секрет хозяйского покоя заключался в том, чтобы считать рабочего предметом. Его труд не хотелось оставить для себя (в отличие от его плодов). За этим трудом не просматривалось превосходящее владельца существо.
Сегодня характер труда изменился: "вещь" способна производить вещи, непостижимые для их владельца, и этим оспаривает и свой статус, и статус хозяина — сами отношения власти.
3
За производством стула стоит не только рабочий, который его собирает, но и миллионы предшествующих жизней — люди, чьи потребности вели человека тропой новых инструментов, знаний и стульев.
Всякая вещь является продуктом коллективного творчества. Нет Пикассо без кисти и красок, созданных кем-то другим. Как нет Маяковского без общего языка, внутри которого живут голоса каждого и всех.
Каждый и все, включая гениального поэта, используют язык в качестве заимствованного ресурса. Заимствованного так, как его заимствует ИИ, понимающий, что после "Я" лучше сказать "тебя люблю", чем "бродит мышь, ковёр и водокачка".
И вдруг согласие слить часть работы на машину смущает демиурга, навевая мысли о смерти его созидательности.
Проблема находится в другом месте: там, где осознание коллективного авторства прощает неравенство участников коллектива вместо того, чтобы увидеть в равенстве условие качества их творчества.
4
Когда я прошу бота написать скрипт, позволяющий искать цитаты в моей библиотеке, я попадаю в этически спорную ситуацию: вместо того, чтобы нанять программиста или выучить Python, я покупаю инструмент, который содержит в себе века человеческого труда.
Это — машина. Но внутри неё — сырые люди. А деньги получит владелец модели. Я получу овеществлённый труд, и не почувствую, что стал подельником вампира, поскольку труд выполнит аппарат. Как и вампир, я не увижу человека за вещью — рабочего за интерфейсом.
Проблема не в том, считать ли работу, выполненную в смычке с ИИ, моей, — этот эгоистичный вопрос решён: ничто моё не исключительно моё.
Проблема — в приватизации труда, знаний и средств доступа к ним; в несправедливой оплате и распределении дохода.
Решение — в иной онтологии собственности. Нынешняя оставляет только этический императив возвращения обществу его труда в форме средств, закрывающих потребность.
Быть нужно не Автором, Именем и Человечищем. Быть нужно полезным соучастником реляции с людьми и миром.
Никто не индивидуален. Никто не единоличен. Каждый — узел в сети вещей, существ и элементов — очаг коммуникации, творящей мир.
(поддержать автора / бустнуть канал)
