Лето того года ему повезло смотреть в основном сверху, как будто некий бог обрушил свой жезл на кромку берега и смял его неровности спуском к воде, выплавил линию песка и оборвал акт, предоставив земле самой позаботиться о светлой ране. Он часто видел со своей террасы, как слова выстраиваются в плотную спираль вокруг этой точки поэзиса земли, воды, неба и отражения вечного огня, который постоянно хотелось назвать млечным или весенним.
В лабиринте слов он безуспешно искал сюжеты и характеры, то, что делает драму драмой, но находил лишь что зелень в точке богова удара совершенно особым образом клубится. Не растет, зреет, или движется под влиянием физиологии либо физики, но именно клубится, скалясь эстетическим светом и создавая реальность неповторимого движения, которое превосходит любую метафору самим фактом существования
Отсюда и любовь к образу водоворота. Ворот же, что вращает вертится и клубится; вихрь, пронизывающий любую статику, согласный смеющийся с ней и над ней, несущийся под покровом сколь угодно твердого металла, угля и алмаза. Если бросить нож в песчаный вихрь, можно ранить нечисть, но стоит приготовиться, что им же вырежут сердце что бог не сможет поднять, да и положат на камень.
Лето было калейдоскопом и карнавалом, за которым лунно смотрел глаз наблюдателя: бледно-зеленый, подсвеченный оптикой ада. И дерево поднимало ветки, и отворачиваться не хотелось. Нити света отбеливали каменную плитку, но густо выстилали темным ступени террасы. В глубине, в недрах сладко пахнущих ягодных зарослях, подальше в тени рогатого древа бледные до просвета худые люди проводили точки и линии. Они вправду были другие. Внутрь входило золото, наружу капал сок, брызгала кровь. Он смотрел, смутно ощущая, что когда-нибудь тоже так сможет, но без приспособлений и костылей. Что может выплавить золото напрямую и в такт этим предчувствиям одобрительно качнулись рога деревьев. Позже лестницу перекрыли, оставив белых людей с их крошкам солнца вместе и наедине.
Лето того года пускало на поля и сады красноватый перцовый туман. Оно было острым лезвием. Оно так рассекало обычную речь пузырящейся слюной на губах, что та в ответ изворачивалась ритмами. Оно дырявило пах и живот, голод варил мысли, а чувства смещались вниз, что первичнее сердца. И эволюция начиналась заново именно с половых органов или же ради них.
Лето того года началось с кружения. Круги камня создали дом, круги камня пополам с мясом создали дом грязно-желтого цвета. Так разполюбил цвет. У цвета нет сердца и разума. Это компенсируется яркостью, а яркость, хоть и косвенно немного, но ярость. Когда глаз сужался - этот глаз навсегда потом остался в памяти во всем широкоузком многообразии - он сужался параллельно расширяющимся зрачкам и наливался мутью, грозой и туманом. Руки стеклом покрывал пот, шагнуть можно было только вниз, но из-за мха и решетки приходилось тихо шагать только в глубину глаза и батая невидимое кипение грозы и розы.
Безумцы носят в карманах скомканные ответы на все вопросы. Он прикасался камню парапета над решеткой и слышал его твердый и треснутый голос: “Почти про все в этом мире можно смело сказать - обречено на неудачу. Про все лучшее еще можно сказать пламя”. Искреннее и ницшеанское лето.
В конце концов ницшеанство превратилось в красноватые полосы текста, вытекшего на страницу и застывшего каменной кромкой, а вода это вдова и когда-нибудь все шлифует
