В нашей квартире живёт овечка. Для дома директора фонда помощи животным — это, разумеется, норма. Можно даже сказать: производственная необходимость. Три килограмма живого тепла, тёплый бок, влажный нос и глаза такой оглушительной, почти неприличной чистоты, что смотреть в них — физически больно.
Две недели назад её привезли завёрнутой в старое полотенце. Овечка была почти отдана тому небытию, откуда по всем разумным соображениям ей и не следовало выбираться. Явилась на свет с серьёзным изъяном, лежачая. А мир, в общем-то, существо прагматичное: умеет отворачиваться от незаконченного с той каменной деловитостью, которую так удобно именовать природой. Мол, природа. Мол, законы. Так она и лежала в высокой траве, изожранная опарышами...
Потом началось то, что называют лечением, а я каждый раз называю это про себя иначе — воскрешением. Молочко из бутылочки каждые два часа. Капельницы. Уколы строго по часам, по граммам, по стрелке маленьких кухонных весов, которые прежде знали только муку да вишню и теперь явно растерялись от такого поворота в своей карьере. Была ещё сложная операция. После неё все сидели тихо и дышали неглубоко, осторожно — словно лишний вдох мог нарушить что-то очень маленькое и очень упрямое: то единственное усилие, с которым живое держится за своё право продолжаться.
Вчера вечером она попыталась встать.
Неловко. Нелепо. На спичечных ножках, которые разъезжались во все стороны, никак не договаривались между собой — с тем растерянно-решительным видом, который бывает у маленьких существ, когда они вдруг обнаруживают в себе что-то совершенно новое и ещё не знают, куда с этим деться. Как с этим вообще жить.
Я смотрела и думала о тех других ягнятах — здоровых, правильных, годных к употреблению. Их уже нет. Или скоро не будет. Жизнь была устроена ровно и без затей: родился, подрос, пошёл куда предназначено. В плов, если говорить без экивоков. Никаких капельниц. Никаких бессонных ночей, когда лежишь и слушаешь — дышит ли, тянет ли своё тихое дыхание дальше, в следующую минуту, ещё в следующую. Никого, кто шептал бы в темноте, смущаясь собственной нежности и почти извиняясь за неё: ещё немного. Ещё чуть-чуть. Ты уже почти.
А эта — немощная, списанная, лишняя по всем статьям — выживает. И будет скакать по заливным лугам столько, сколько позволит Господь.
Есть в этом своя закономерность. Из тех, что не поддаются формулировке, но ощущаются совершенно отчётливо — как запах дождя задолго до всякого дождя, как тепло за секунду до того, как коснёшься ладонью печи. Лишь упав на самое дно, пройдя ад по диагонали, находишь людей, которые не спят ради тебя. Которые держат за холодные крошечные копытца и уговаривают — тихо, почти беззвучно, как молятся в темноте: живи. Ну пожалуйста. Живи.
За окном — город.
Шестидесятый трамвай на повороте, с тем привычным надсадным скрипом, который слышишь уже не слыша. Люди с пакетами. Люди с телефонами. Люди, упорно глядящие под ноги — туда, где нет ни неба, ни снега, ни чужих глаз без дна.
Никто из них не знает, что здесь, на третьем этаже, среди книг, картин и остывших чашек с забытым чаем, кто-то впервые встаёт на ноги.
Долгая счастливая жизнь — вот единственная достойная месть за всё пережитое.
Я стараюсь ради неё.
И немного — ради себя. Я ведь тоже надеюсь на справедливость. На человека, который не даст не встать. На руки — тёплые, терпеливые, готовые держать столько, сколько понадобится.
Спичечные ножки делают первый шаг.
В комнате становится тихо.
Утро длится.
10
