Пока читала «Культурный империализм» Эдварда Саида…
Чувашская культура в отношении к собственному прошлому существует будто между двух полюсов. С одной стороны, это официальная история, собранная в советское время: болгарская теория в её институциональном изводе, 1551 год как «добровольное вхождение», лестница «народность - народ - нация». С другой, история присваивающая, воображаемая: шумеры, сувары, древние письмена, бог весть что, тысячелетия вместо веков. Может показаться, что это оппозиция. Но, по-моему, второй полюс вырастает из первого. Советская историография сама сформулировала условие, чтобы быть народом, нужно иметь древность, письменность, доказуемую генеалогию. Шумерская версия при этом не спорит с этим требованием, она просто выполняет его с избытком. И оба полюса разделяют одну веру, что идентичность должна быть подтверждена прошлым. А раз вера общая, то и разочарование в них одно и то же, просто пережитое дважды. Отсюда и третий ход, который я часто наблюдаю. Если ни одна большая история не выдерживает веса, опора ищется в малой: в бабушке-дедушке, в деревне, в том, что помнится, а не изучается.
У этого хода есть имя. Ян Ассман называл это коммуникативной памятью: она живёт примерно 80–100 лет и обрывается там, где начинается floating gap («подвижный зазор»). И есть закон Маркуса Ли Хансена: то, что сын хочет забыть, внук хочет вспомнить. Возвращение третьего поколения происходит ровно потому, что второе ассимилировалось (хотя надо упомянуть, что это он писал про мигрантов). Значит, это не выход из истории, а её поколенческий такт со своим сроком годности. Он работает, пока жив последний носитель деревенского чувашского, и перестаёт работать в тот момент, когда бабушка из человека превращается в фигуру.
Тем более что и сама деревня как место подлинности - распределение ролей, досталось из советского же. Я имею в виду, что национальное было прописано по ведомству сельского, фольклорного, костюмного, ансамблевого; городское и современное отходило русскоязычно-советскому. Так что возвращение в деревню рискует оказаться не побегом из идеологии, а возвращением в отведённый ей резервуар.
И всё-таки разница, кажется, настоящая, только не в содержании, а в модальности. Личная память не репрезентативна, а индексальна. «Моя бабушка так говорила», конкретное полотенце, конкретная смерть - это не высказывания о народе, это единичности. Их нельзя опровергнуть, потому что они ничего не утверждают о целом. Они засвидетельствованы, а не доказаны. Именно поэтому они выпадают из режима истины, в котором конкурируют оба полюса. Ровно до того момента, пока единичное не перегоняют обратно в обобщение, и тогда бабушка становится таким же мифологическим оператором, как шумеры, только с лучшим вкусом.
Но, может быть, есть и четвёртый регистр идентичности, где прошлого нет вообще. Чувашский в интернете, типографика, мемы, перевод, музыка, современное искусство. То есть «быть чувашом» - это не помнить, а делать сейчас.
