Мягкотелый, головотяпство, злопыхатель, халатность. Даже мне, постоянно выдумывающему новые слова, непросто поверить, что у этих слов есть конкретный автор. Это Михаил Салтыков-Щедрин – сегодняшний именинник и, по-моему, самый книжный Мишка из всех известных.
Очень жаль, что даже в год двухсотлетия о Михаиле Евграфовиче пишут и говорят чрезвычайно мало. Впрочем, это потому, что его никогда не любили чиновники. Даже улицу Салтыкова-Щедрина в Питере переименовали в Кирочную, хотя кирхи в 1998 году не было, а Салтыков-Щедрин – был. Он и вообще всегда есть в России, как есть и то, на что без сарказма не взглянешь.
Между тем, Салтыков-Щедрин – литератор, каких поискать. Всё у него с раннего детства очень книжно вытанцовывалось. Это слово, кстати, тоже его авторства.
Двенадцатилетнего Мишу Салтыкова забрали из пансиона в Царскосельский лицей – за казённый счёт, как лучшего ученика. За пух на щеках и лирические стихи лицеисты стали считать его «продолжателем Пушкина» (запрос был велик – дело было в 1838 году, через год после дуэли), а учителя считали вертопрахом. Впрочем, те же учителя понизили Салтыкова в звании перед выпуском – за вызывающее поведение и вольнодумство. Выпустился Салтыков коллежским секретарём, как и Пушкин. И по тем же причинам.
Первые публикации Михаила Салтыкова выходят в «Отечественных записках». Это ещё не литература, а какая-то фигня вроде театральных рецензий, однако на фигню реагирует, кто бы вы думали, Виссарион Белинский, называющий статьи «бредом младенческой души». Опять он «обличает талант, подающий большую надежду» – это снова слова Пушкина.
Как и Александр Сергеевич, Салтыков участвует в бунтарских собраниях – дружит с Михаилом Петрашевским, и тоже оказывается за это в ссылке. Как и Пушкина, ссылка спасает Салтыкова от более опасных последствий, когда арестовывали петрашевцев, он был в Вятке.
Там, кстати, до сих пор вспоминают писателя, как единственного столоначальника, не бравшего взятки. Непонятно, как в одном человеке уживались два – ответственный чиновник Михаил Салтыков и острый на язык писатель Николай Щедрин. Это имя появляется так же, как имя Ивана Белкина – Пушкин, перелогиньтесь.
Псевдоним придумала жена Лиза – сказала, что муж «щедр на сарказмы». Она, к слову, писательство серьёзным делом не считала, звала повести Щедрина «мишелевыми глупостями». Как и про Натали, про Лизу говорили, что ветрена – писатель ворчал, но любил по-настоящему, как это заведено у Миш.
Хотите ещё Пушкина? Есть у меня. В Вятке с остроумным чиновником знакомится Пётр Ланской – новый муж Натали Гончаровой. Салтыков ещё в ссылке, и генерал хлопочет о нём перед Александром Вторым. Император и сам почитывает щедринские повести – разрешает остряку «проживать и служить, где пожелает».
«Надворный советник Николай Щедрин» возвращается в Петербург, где становится настоящей звездой, но эта часть истории уже должна быть знакома по убогой постсоветской школьной программе.
Не могу не написать о том, как пишет Салтыков-Щедрин – с одной стороны очень просто и народно, с другой – возвышенно и как-то почти «церковно» что ли, а с третьей – достаточно казённо, как заправский чиновник. Поврозь эти стили звучали бы заурядно, но у Салтыкова-Щедрина они вместе, и получается чрезвычайно стильно. В его почерке очень много игры – и с Пушкиным, и с Гоголем, и с вечным его оппонентом Достоевским, с которым они до конца дней замечательно обменивались колкостями.
Не знаю, как вам, а мне ещё не дают всё время покоя какие-то лесковские заходы Салтыкова-Щедрина в описания природы. Не поленился и отыскал любимое:
«Равнина еще цепенеет, но среди глубокого безмолвия ночи под снежною пеленою уже слышится говор пробуждающихся ручьев. В оврагах и ложбинах этот говор принимает размеры глухого гула и предостерегает путника, что дорога в этом месте изрыта зажорами. Но лес еще молчит, придавленный инеем, словно сказочный богатырь железною шапкою».
Это из сказки Салтыкова-Щедрина «Христова ночь». Почитайте, если не читали. Будет от вас подарок на двухсотлетие.
