⚙️ ᴋᴀᴧᴇбʙинᴄ ᴄᴏnfᴇssiᴏn 🏍️

сейчас он чувствует тошноту, фантомные липкие прикосновения войда. а ещё холодный пол под телом. и мягкие колени под головой. о, холодные руки калеба в волосах тоже. холодные... совсем такие же, как у войда. только вот в прикосновениях войда есть только грубость.

а у калеба руки нежные, аккуратно перебирающие его жёлтые сожжённые пряди. калеб почти не обращает внимания на состояние винса. калеб пытается смириться с тем, что винса сейчас будто бы вырвет. потому что винс наконец-то понял, в каком дерьме был всё это время.

и, блять, кавински действительно рвёт. не физически — морально. только сейчас он начал понимать, через какой пиздец он проходил. он знал это, но понимать, а тем более принимать это всё напрочь отзывался. а сейчас слёзы как-то сами льются, машинально. а калеб не реагирует. калеб кажется, тоже ревёт, ведь винс чувствует мелкие капли сверху. войд разрушил жизнь их обоих, превратив её просто в существование.

теперь винса рвёт уже физически. а калеб сидит сзади и спокойно держит его волосы, не переставая шмыгать носом. они до сих пор в кабинете. в любой момент сюда может заявиться инспектор. в любой момент он может увидеть, что тут происходит. но калеба это не особо волнует, пока винс протирает своё лицо от остатков рвоты и слёз.

***

в голове всё ещё пустота. но эта пустота странным образом наполняется калебом. калебом, который сидит напротив, уронив голову на плечо наблюдателя. они в квартире секретаря, и что их сюда привело — кавински не знает, да и не особо желает. главное, что сейчас калеб снимает форму. под формой водолазка. под водолазкой — бесчисленное количество шрамов. шрамов, некогда оставленных войдом. грубые, впалые, откровенно некрасивые. но винса они манят, хочется расцеловать каждый, зализать ту боль, которую когда-то испытал калеб. вот шрам от чего-то тяжёлого, вот от режущего, а вот пулевое. последнее прямо в плече. и от этого вида хочется снова разрыдаться, но винс себе не позволяет. он позволяет себе лишь аккуратные касания, мягкие поглаживания и сплетённые пальцы. с калебом всё по-другому. с калебом нет той боли, которая была с войдом: нет ран на уголках губ, нет синяков на бёдрах, нет ебануто сильных укусов на руках. калеб делает всё осторожно, медленно, нежно. и от этой нежной хочется расплакаться вновь, потому что винс не привык. винс считает, что не заслуживает такого отношения. он заслуживает только выдранных в порыве страсти волос, пощёчин и прочих увечий. но калеб так не считает. калеб сцеловывает слезы с щёк винса, зная, что сейчас творится у него в голове. потому что у калеба — всё тоже самое. и он тоже рыдает. рыдает, пока сжимает оба члена в руке, пока ловит тихий стон винса губами, пока поглаживает мозолистую и тёплую ладонь кавински. они совершенно разные — кожа винса смуглая, тёплая, винс всегда ухмыляется своей фирменной улыбкой, надевает яркие очки и занюхивает все проблемы наркотиками; у калеба кожа бледная, почти белая, руки — холодные, пропахшие сигаретами. проблемы он не занюхивает, а заваливает работой. потому что без работы он чувствует себя жалко.
такие разные, но до жути одинаковые. оба страдают от нападков войда по сей день, оба каждую ночь не могут спать и смотрят в потолок, в надежде найти там то ли спасение, то ли петлю. и оба кончают одновременно. с такой душевной болью, которую ни один психиатр и ни одни антидепрессанты не вылечат. вылечит только крепкий виски, который сейчас глотает винс прямо из горла. и калеб, наплевав на все манеры(потому что какие манесы, если сейчас они почти переспали?), делает точно также, вырывая бутылку из рук кавински. алкоголь они закуривают сигаретами, сигареты заглушают поцелуями. до боли горькими поцелуями.

и оба понимают, что горькими вовсе не из-за сигарет.

кавински и сам понимал, что он больной до мозга костей. наркотики сыграли с ним злую шутку, а алкоголь и случайные ночные связи только усугубляли положение в трёхкратном размере. но когда в жизни есть только насилие и ликвидация, сложно не потерять себя. вот и винс потерял.

смотрел на мир через цветные очки, построил себе теорию про шестерёнки, а сам утопал в ебаном болоте ненависти всё глубже и глубже. и нет, ненависти даже не к империи, ни к окружающим, ни, сука, к войду, а к самому себе.
как это можно так жизнь себе испортить, что единственным удовольствием остаётся кайф от веществ? а, точно, это же сделал инспектор.

войд был главной занозой в жизни винса. та самая помеха, которая делала всё его существование невыносимым. но инспектор был словно наркотик. без него начиналась ломка, которую хотелось прервать как можно скорее. занюхнуть, вколоть, что угодно, лишь бы наконец-то почувствовать себя нормально. не живым, нет, кавински уже давно потерял в себе всю человечность. эмоции, совесть, сожаление? простите, что это?
империя отняла у него всё. но ненависть и отвращение он чувствовал именно к себе. потому что не смог противостоять этому, сам плыл на дно этого болота. целеустремлённо, будто это и была его жизненная мечта.

винс затягивается травой, запивая её абсентом. винс не понимает, что происходит вокруг. и винсу это нравится. нет больше дилемм в голове, нет больше угрызающего чувства ненависти к себе. винс откровенно кайфует, когда голова идёт кругом, а уши закладывает, чтоб не слышать ничего вокруг. и винс не хочет прекратить, ведь если прекратить, то надо будет учиться жить. а винс уже давно умел только существовать.

***

про нового главного секретаря кавински узнал по слухам. он не особо вникал в подробности того, что произошло с прошлым. кажется, он был ликвидирован самим инспектором за подозрения в предательстве империи. винс не хотел узнавать подробности, поэтому и не лез. ведь главное, что угроза государства была уничтожена, да, войд?
наблюдатель ненавидел этого человека всей своей чёрствой, гнилой душой. и одновременно с этим был зависим от него. зависим от его приказов, голоса, слов... от всего. винс его ненавидел, но всё равно сидел между его ногами под столом, нагло ухмыляясь своими привелегиями. хотя, вряд-ли бы кто-то ему позавидовал. но когда инспектор без какой-либо нежности(нежность? войд не знает этого понятия) глубоко вбивался наблюдателю в глотку, кавински был в абсолютном восторге. это и есть зависимость. как от наркотиков, только от человека(а от человека ли?)

с новоиспечённым главным секретарём винс столкнулся случайно. кажется, это было после сугубо деловой встречи с войдом, пока он шёл к выходу через бесконечные коридоры. это была мимолётная встреча, но ровно тогда кавински понял, насколько этот человек самоуверен. по его великолепно прямой осанке и сдержанному взгляду уже можно было понять всю его сущность. самодовольный. надменный. он будто одним своим взглядом желает унизить другого человека. прочего винс и не ожидал от такого высокопоставленного гражданина.

и только через пару месяцев кавински понял, как ошибался.

теперь калеб(он услышал его имя совершенно случайно от какого-то левого наблюдателя) выглядел не таким уверенным в себе. он выглядел, откровенно говоря, жалко. круги под глазами почти чёрные, сами глаза красные от, наверное, недосыпа и стресса. у винса и калеба театр саморазрушения, только вот винс играет его собственноручно, а калебом управляет, словно марионеткой, инспектор. винс занюхивает очередную дорожку, калеб курит уже четвёртую сигарету за час. и это всё происходит в кабинете главного секретаря. там, где не должно быть винса. но там, где у винса теперь плывёт в глазах, звенит в ушах и тяжелеет в голове. блять. раньше наркота так на него не действовала.

Мы с тобой обречены.
В пепелище страхов тьмы.
На осколках той войны,
Что хоронит все мечты
Под осколками вины,
Похоронены в пыли.
Только мы с тобой одни,
Только я и только ты.

Записи из личного дневника участника революционного переворота Империи.


" Повстанческое движение "Сияние" оказало невероятное влияние на культуру нашего времени. Герои того страшного периода истрии навсегда остались в учебниках и нашей памяти. Мы помним их подвиг и чтим вклад который они вложили в жизнь своих потомков по сей день. "


— Наверное, что-то такое напишут через много лет после завершение операции. — Кавински затягивается едким дымом и Калеб морщится от призрачного вкуса чужих сигарет. Бывший наблюдатель отрывается от отравы в бумаге и продолжает свои рассуждения. — Было бы здорово, да? Если бы нас запомнили героями.

Секретарь отводит взгляд и пытается представить себе будущее без Империи. Бдущее без строгих законов, будущее без жестокой цензуры, будущее без казней, без страха за завтра, будущее без Войда.
Картинка в голове не хотела складываться — это настоящая утопия, чудо, которое сложно представить в их реалях. Наследие которое оставит Сияние, наследие которое не застанут его основатели.

— Наверное. — Неопредëленно отвечает Калеб, сигарета меж пальцев Кавински тлеет и он делает последнюю затяжку перед тем как спустить окурок с высоты пятого этажа.

— Не слишком то уверенно, Мистер Главный Секретарь. — Голос звучит черезчур серьезно для человека, который в самой стрессовой ситуации находит повод посмеяться. Официальное обращение режит слух только потому что Калеб не хочет слышать о своем статусе его голосом. — Не веришь в наш успех?

Вопрос не застал в расплох, был предсказуем, но секретарь всë равно не мог дать ответа сразу. Он помедлил всего пару минут и блондин его не торопил: смотрел в даль горизонта и думал о своем.

— Сложно верить. Сияние — посредственный проект с большими амбициями. — Сообщает Калеб, не отрывая взгляд от профиля Кавински.

— Мы с тобой, Калеб, букашки в огромном мире. Большие амбиции — максимум того что мы можем сделать, что бы это было даже совсем немного сравнимо с маштабами Вселенной. — Блондин говорит это на одном дыхании, словно выучил фразу перед зеркалом заранее. Это выглядит нелепо, но слова заставляют задуматься, а его глаза, когда он это говорит горят воодушевлëнными искрами. — Нужно оставить свой след во Вселенной, даже если его увидят только спустя много лет.

— Ты говоришь полную чушь. — Калеб усмехается, думает о том, что этот безбашенный человек с бредовыми идеями иногда бывает слишком пафосным. Калеб думает о том, что он бы не плохо смотрелся на посторе из какого-то очень популярного фильма, что в свете заката если лицо выглядит слишком кинематографично.

Калеб думает, что Кавински явно, не из этой Вселенной, раз рассуждает об этом так, будто это обсуждение работы за завтраком. Калеб думает, что Кавински невероятный выдумщик. Думает, что Кавински безумец и гений.

Калеб думает о Кавински. Закат больше не кажется клише из кино, а наблюдать больше не кажется пафосным актëром, режиссером и оператором в одном лице. И может счастливое будущее тоже не фантазия из фильмов.