Он умирал в одиночестве, нищете и под насмешки тех, кто должен был бы его чтить. Ниже — воспоминание Давида Туаева о нём:
И вот Арсен Коцоев. Перевел шесть его рассказов. И, боже мой, какого писателя мы потеряли! Какого гиганта-писателя! Это для меня открытие, что Арсен Коцоев такая прелесть. Ведь это же Чехов осетинский. Да я даже не найду слов, как его назвать, как выразить свое восхищение им. Такое мастерство. Великое уменье – простыми словами создавать такие картины. Вот «Встретились». Картина голода. Но можно ли описать более правдиво, более верно, более страшно голод. Вот «Карим». Цхинвальский базар. Да ведь автор создает такую обстановку, что ты, читатель, чувствуешь себя на этом базаре, в этих духанах, чувствуешь локоть проходящих. Мало того, чувствуешь запах базара, духанов. Да нет, я не умею сказать о нем то, что хочу, что надо сказать о нем. Только страшно жаль, что не знал этого при его жизни. Его-то я знал. Помню, как мы с ним отправлялись в столовую обедать (№4, на ул. Куйбышева), это в 1943 г., как там стояли в очередях… Помнить-то я его помню, да читать тогда я его не читал. А его нам надо было буквально носить на руках. А вместо этого, боже мой, стыдно вспоминать его последние дни и то, как мы к нему относились. Он, бедный, совершил свое последнее, страшно неудачное путешествие в Тбилиси. Где-то в Баку его арестовали, обокрали, посадили в тюрьму. Вернулся сюда почти голый, босой… И что-то с ним стряслось – стал пить страшно, пропивать вещи. Потом заболел, бросился под трамвай. Негде стало ему жить, и он ночевал в помещении Союза писателей, завшивел, и все такое. И вся эта картина нам казалась потешной (трагедия), мы порицали его высокомерно. Вместо того, чтобы понять его, войти в его положение. Помню, Созырко Бритаев говаривал: «Ну как ему не стыдно, старику, так опуститься», и все в этом духе. Да не только он. Даже Иван Джанаев, который его приютил на некоторое время в те дни, и тот всегда так хитро (как это он умел делать) улыбался, и нехорошо улыбался – все по адресу бедного Арсена. А его смерть, похороны? Все это носило такой характер – шутки, усмешки. Никто по-серьезному и не чувствовал, что хороним настоящего, очень большого писателя. Мастера слова, художника.
После Коста он – единственный настоящий художник слова в осетинской литературе.
