Джунейд Гюнеш, эфенди, который растопил сердца закованных в лёд. Он был бунтующий Дмитрий Карамазов, в безумной пляске страстей. Он был кроткий князь Мышкин, глядящий в сердце мира через слёзы. Он был безумный Меджнун, ищущий свою Лейлу за гранью памяти. Он был Джунейд Багдади, растворивший своё "я" в океане Божественного.
Джунейд, который открылся нам безумием влюбленного, в котором мы теряли память, находили утешение, читали аяты, говорили о добре и зле, волновались и любили, снова и снова.
Джунейд первого сезона — это дервиш, ищущий своё пристанище; Меджнун, потерявший не только свою Лейлу, но и самого себя; это юный Персей, вышедший против своих страхов, не зная еще, как их одолеть. Это герой из суфийских сказаний — символ потери себя на пути поиска. Джунейд был мотыльком, стремящимся к свету: иногда он почти касался его трепещущими крыльями, а иногда — сгорал в ослепительном огне.
Он был как оторванный от дома странник: среди людей, но вечно один.
Он был мыслью из древнего стиха:
"Те, кто смотрят на меня,
видят лишь моё тело,
я — где-то ещё."
Чтобы родиться заново, Джунейду пришлось умереть — убить в себе всё, что он когда-то знал, чувствовал, понимал. Он распахнул руки в медитативном танце дервиша и полетел навстречу свету, который стал его гибелью — гибелью прошлого "я". Как птица Феникс, он сгорел и восстал вновь — уже иным, очищенным, готовым к новой жизни.
Во втором сезоне Джунейд — новый, чуждый самому себе. Он учится жить без костылей памяти: потеряв прошлое, он строит будущее. Новый Джунейд был создан в самом настоящем, здесь и сейчас. Его ошибки — его созидание. Его боль — его посвящение.
Если Ромул и Рем были вскормлены молоком волчицы, то прежний Джунейд был вскормлен книгами и идеалами. Он жил, как от него ожидали. Он никогда не делал резких выборов. Он подавлял гнев, контролировал страсти, забывал свои собственные мечты. Он был учеником устоев, но не был учеником жизни.
Во втором же сезоне он учится на собственных ошибках: срывается, горит, любит, ненавидит, молчит, кричит. Теперь он может быть не "правильным", а живым.
Как змея, сбрасывающая кожу, Джунейд обнажил душу и обрел способность быть — в гневе и любви, в страхе и надежде. Он стал творением, которое вскормила сама судьба.
Он стал стихией всех стихий.
Сначала Джунейд был для нас воздухом — лёгким, незаметным, но повсюду сущим. Он был шёпотом на ветру, касанием судьбы на акведуке жизни. Он был советом Бога, который можно было услышать только затихнув.
Потом он стал огнём — разрушительным и очищающим. Его сердце пылало праведным гневом и безмерной любовью, он был огнём, который и грел, и сжигал.
Позже он был водой — тихой и бурной. Стоячая вода в его сердце хранила знание веков; бурная — несла очищение, сносила ложные надежды и строила новые берега.
И наконец, он стал землёй — твердым основанием для новой жизни. Земля, впитавшая дождь страданий, расцвела ростками новых надежд.
И лишь одна смогла справиться со всеми его стихиями — Зейнеп. Она стала его небом, его ориентиром. Как Беатриче для Данте, как Ширин для Фархада, она смогла направить ветер в сторону свободы, огонь — в сторону справедливости, воду — в сторону любви и мудрости. Она была его дорогой домой.
Джунейд нашёл свой дом — в ней, с ней, ради неё.
И пусть в миллионах вселенных Лейла и Меджнун вновь теряют друг друга, здесь, в этом времени и пространстве, для них создана другая история: история, в которой Меджнун обретает свою Лейлу, где любовь не умирает в страданиях, а расцветает в вечности.
И здесь — здесь Зейнеп и Джунейд будут счастливы вместе.
Her Şey Seninle Güzel — те слова, что Джунейд говорил Зейнеп взглядом, сердцем, душой.
Те слова, что я хотела бы сказать Мерту.
Спасибо за Джунейда, за того, кто прошёлся по краешку наших судеб, кто оставил след в наших снах и тишине между словами. Каждое его слово, каждый взгляд, каждое молчание меняли не только Джунейда — они меняли нас. Мы учились любить без страха, говорить без лишних слов, дышать полной грудью и слышать то, о чём обычно молчат.
