О применимости мифа Толкина к любым периодам истории и любому Злу — в борьбе с ним.
1/3
Толкин терпеть не мог приписываемые его творению аллегории, потому что стремился к созданию мифа и его широкой «применимости». Аллегория подразумевает конкретику, миф же применим к ряду различных ситуаций, потому переживает в веках саму историю и может трактоваться по-разному, однако это не мешало профессору испытывать «геополитическое отчаяние», глядя на все безобразия тех лет, в которые ему довелось жить, и активно используя образы из своего творчества для описания этого отчаяния.
В одном из своих писем (№81 от 25 сентября 1944 г.) к сыну Кристоферу Толкин пишет:
«Вот в местной газете была основательная такая статья, которая на полном серьезе призывала к последовательному уничтожению всей германской нации, <…> потому что, изволите ли видеть, немцы — они что гремучие змеи, и в упор не видят разницы между добром и злом! (А как насчет автора?) Немцы столь же вправе объявлять поляков и евреев подлежащими уничтожению паразитами и недочеловеками, как мы — выбирать для этой цели немцев; иначе говоря, ни малейшего права у нас на это нет, что бы они ни натворили. <…> Нельзя сражаться с Врагом при помощи его же Кольца, не превращаясь во Врага; но, к сожалению, мудрость Гэндальфа, похоже, давным-давно ушла вместе с ним на Истинный Запад».
Аналогичная мысль прослеживается и ранее, в письме №66 от 6 мая 1944 к тому же адресату:
«Ибо мы пытаемся победить Саурона с помощью Кольца. И даже преуспеем (по крайней мере, на то похоже). Но в качестве расплаты, как ты и без меня знаешь, мы наплодим новых Сауронов, а люди и эльфы постепенно превратятся в орков».
Подобная этой идея была вложена в уста Фродо ближе к финалу «Властелина Колец»:
“It is useless to meet revenge with revenge; it will heal nothing” («Месть за месть лишь породит больше зла»).
Технически Саурон оказался окончательно повержен из-за уничтожения Кольца. Метафорически — из-за неоднократного отказа маленького существа даже под гнетом страдания, усталости, голода, страха, пыток и безнадеги быть таким, как он, пусть и ради борьбы с ним.
По мнению Толкина, даже праведный гнев, побуждающий использовать жестокость ради уничтожения тирана, лишь заставит «светлые» силы перенимать методы зла, становясь самим злом. Гэндальф боялся даже прикасаться к Кольцу, понимая, что, ведомый своей жаждой творить добро, будет причинять всем благо, пока одаряемые не взвоют от такой благой тирании. И это неизбежно в любой ситуации — малой или великой.
И тут есть интересная параллель, которую я уже провожу сама из этой точки в другие. Толкин неоднократно подчеркивал, что Средиземье спасло вмешательство высшей воли, сочинителя (бога, если угодно), которое стало возможным лишь благодаря милосердию — одному из главных мотивов «Властелина Колец». И способным на это милосердие оказался лишь Фродо (а до него в иных обстоятельствах — Бильбо), пощадивший Голлума, которого, по всем разумным и околоразумным доводам, стоило убить на месте, когда они его только поймали, на чем и настаивал Сэм. Фродо не только не убивает его из жалости, но и ставит свою жизнь на кон в Хеннет Аннуне, говоря Фарамиру, прежде чем спуститься к Запретному озеру за лопающим рыбку Голлумом: «Если упущу его — пристрелите меня».
Ожидал ли он предательства и понимал ли, что имеет дело с коварным существом, у которого за душой не одно убийство? Да, конечно. Ему об этом кричали в уши все: от Сэма до Фарамира. Но выбора иного он не видел, хотя с точки зрения тактики и стратегии это был самоубийственный ход (к тому же осознанный).
«Жалеть» его [Голлума], воздерживаться от его убийства было безрассудством или мистической верой в абсолютную ценность милосердия и великодушия, даже если это катастрофично в мире времени» (письмо №181).
⬇️⬇️⬇️
9
6September 4, 2026 134
