Долгое время мне казалось, будто всякая строка, выходящая из-под моего «пера», обращена к читателям сего канала. Мне чудилось, что я пишу для тех, кто позабыл, дабы напомнить им, для тех, кто оступился, дабы предостеречь их, для тех чьи сердца объяла беспечность, дабы пробудить их от долгого сна. Чем чаще оставался наедине с самим собой и чем пристальнее вглядывался в собственную душу, тем яснее разумел одну горькую истину: не люди более всего нуждаются в моих словах — нуждаюсь в них я сам. Коль наставление не способно пробить грудь того, кто его произнес, то отчего оно должно проникнуть в сердце того, кто его услышит? Если слово не сумело сокрушить гордыню своего хозяина, то неужто оно сокрушит гордыню другого? Если оно не заставило меня пролить хотя бы одну слезу раскаяния, то с какой стати ожидать, что оно изменит чью-либо жизнь?
И с тех пор всякий раз, когда рука моя тянется к написать текст, меня страшит что однажды Аллах спросит меня о каждом слове, коим я наставлял других, тогда как сам проходил мимо него так, словно оно было обращено не ко мне.
Что пользы человеку указывать путь заблудшим, коль сам он идет во мраке? Что пользы напоминать о смерти, ежели сам живешь так, будто тебе даровано обещание увидеть завтрашний рассвет?
Как же удивителен человек. Он способен видеть соринку в глазу брата своего, но годами носить в собственном сердце то, что тяжелее гор. Он без труда различает чужое высокомерие, ибо оно раздражает его, но не замечает собственного, ибо давно привык жить рядом с ним. Он порицает показуху других, тогда как сам украдкой радуется, когда его имя произносят с уважением. Он скорбит о беспечности окружающих, забывая, что сердце его самого давно перестало трепетать при упоминании смерти. И самое страшное заключается не в том, что человек грешит. Нет. Страшнее то, что он перестает видеть собственные грехи. Ибо болезнь, которую больной признает, еще может быть исцелена, но кто исцелит того, кто убежден в своем здравии?
Мы полюбили говорить об истине больше, нежели жить ею. Мы научились произносить слова, от которых плачут другие, но сами перестали плакать. Мы читаем о смерти чаще, нежели вспоминаем ее. Мы говорим о Последнем Дне увереннее, нежели готовимся к нему. Мы обсуждаем искренность столь много, что порой начинаем воображать, будто одно знание о ней уже делает нас искренними.
Потому всякий раз, когда в моих строках появляется слово «ты», я стараюсь помнить, что прежде всего оно обращено ко мне. Это я нуждаюсь в том, чтобы смягчилось мое сердце, мне следует страшиться дня, когда будут раскрыты книги деяний, мои глаза однажды закроются навеки, мое тело будет предано земле, где не останется ни друзей. Со мною в могилу не войдут написанные мною строки, если они не воплотились в моих поступках. Войдет лишь то, что совершили мои руки, произнес мой язык и сокрыло мое сердце.
И чем чаще я размышляю об этом, тем менее хочется писать для кого бы то ни было, кроме собственной души. Ибо она первая, кто нуждается в каждом слове. Коль она не исправится, то неужто принесет мне пользу исправление других? Коль она погибнет, то какая мне будет радость от того, что кто-то однажды назвал мои строки полезными? Нет, клянусь Аллахом.
Посему, если когда-либо увидишь в моих словах укор, не думай, будто он рожден желанием исправить других. Нет, он рожден долгой борьбой с самим собой. Всякая мысль, которую я записал, прежде ранила меня, всякое напоминание сперва было обращено к моей душе, всякое слово стало обвинителем моего сердца прежде, нежели оказалось в этом канале.
И если по Милости Аллаха кто-либо иной извлечет из этих строк пользу, то это не потому, что писал их человек праведный, но потому, что Аллах порою делает лекарством слова того, кто сам отчаянно ищет исцеления. Быть может, все написанное мною никогда и не было обращением к кому либо из читателей. Быть может, это был лишь бесконечный разговор человека со своей душой, свидетелем коего Аллах позволил стать другим…
✍️ كتب: ح _ أبو حذيفة، بيد حقير.
99
