Помню один замечательный момент, который навсегда отпечатался в моем сознании. Это было в самом начале моего монашества, в 1925 или 1926 году. Я пришел на берег моря и увидел там старца с длинной чёткой на триста узлов. Я подошел к нему близко со страхом, свойственным новоначальным, и молча стоял, наблюдая, как он молится. А он сидел на большом камне и тянул чётку. Наконец я возымел дерзость всё-таки попросить его:
«Отче, молись обо мне».
Я просил об этом, потому что когда я покинул Францию в двадцать пятом году, то дух «отчаяния» уже владел мною, хотя в менее тяжкой форме, чем теперь. И вот, раздавленный этим отчаянием, я просил его: «Отче, молись обо мне». Он посмотрел на меня и говорит:
«Ты видишь эту чётку? Я тяну её за весь мир. Я молюсь за весь мир. И ты там, в моей молитве».
Трудно объяснить, почему и сколько времени нам нужно на ту или иную реакцию, но, в общем, я не ушел с первым словом. И через некоторое время опять, живя в себе отчаяние тех дней, я сказал:
«Отче, молись обо мне».
Он говорит: «Я же тебе сказал, что я за весь мир молюсь. И ты здесь, в этой молитве».
Через несколько мгновений опять я повторил мою просьбу, потому что глубока была моя скорбь, и снова в третий раз сказал робко:
«Отче, молись обо мне».
Он добро посмотрел на меня и говорит:
«Я же тебе сказал, что ты здесь, – показывает на чётку, – что тебе больше надо? Ты здесь, в этой молитве моей за весь мир».
Отошел я, пораженный состоянием духа этого старца.
«Я молюсь за весь мир; ты там, чтобы не «расколоться» нам на мелочи, на детали».
Только приехав тогда на Афон и встретившись с такой формой молитвы, я, конечно, был поражен. Я всё думал: «Как мыслит этот старец, молящийся за весь мир, – во времени, в пространстве, всё ли человечество от Адама до наших дней? Или его мысль была ещё более глубокой и объемлющей?»
За эти почти семьдесят лет монашества мне пришлось пережить очень многие тяжкие моменты, потому что, когда мы молимся за кого-либо, молитва вводит нас в ту духовную сферу, в которой живет предмет нашей молитвы.
Дорогие мои братья и сестры, я всё время стараюсь удержать в вашем сознании мысль о том, что мы не какие-то отдельные entités (* индивидуальности – франц.), отрезанные от других. Нет! – Мы живем в этом мире, где всё соединено, где одно связано с другим…
Мы живем в мире удивительно образованном, но в сфере духа люди слишком далеки от того состояния, в котором они должны были бы быть. Чтобы понять состояние безмолвного старика, который молится за весь мир, надо жить это состояние. Для интеллектуального человека представляется богатством большая осведомленность о событиях, о достижениях научных и т. д. при страшно низкой культуре сердца.
Господь говорит, что оскудеет «любовь» в последнее время (см. Мф.24:12). И мы не видим, чтобы мир богател бы любовью. «Наоборот, – говорит Он, – умножится скорбь и страдание» (ср. Мф.24:21). Итак, когда вы вступаете в эту монашескую жизнь с большим терпением и смирением, помните, что вы входите в страдания Самого Христа Бога нашего в Гефсиманском саду. И те, которые не живут эту молитву, которые не рыдают глубоким плачем в молитве за весь мир, нас считают сумасшедшими: для них это безумие.
Итак, окружающий нас мир сделал колоссальный прогресс в смысле техническом, но не в культуре сердца в христианском смысле – сердца, открытого для страданий всего человечества, и во времени и в пространстве!
: архимандрит Софроний (Сахаров) «Духовные беседы»
