"Начнем с утверждения Гегеля о том, что онтологическое отрицание всегда конкретно—оно есть отрицание некоего особенного, а потому и форма такого отрицания в каждом случае является особенной и конкретной, соответствующей природе отрицаемого особенного. Пользуясь приведенными выше гегелевскими примерами, можно сказать, что тьма есть особенная форма отрицания именно света, а не, к примеру, голода или дождя. Однако верно ли, что в истории и политике не может быть абстрактного или пустого отрицания как аннигиляции отрицаемого предмета, которое Гегель считал всего лишь продуктом ограниченного и одностороннего рассудочного мышления? Не говорит ли нам об абстрактном отрицании, к примеру, сам легендарный «Интернационал»: «Весь мир насилья мы разрушим / До основанья, а затем / Мы наш, мы новый мир построим...»? Или то, как понимали свои задачи английские пуритане-революционеры XVII в.: «Вам предстоит исполнить великую работу — создать новое небо и новую землю среди нас»?
От таких явлений абстрактного отрицания в политике легко отмахнуться как от всего лишь идеологического самовозбуждения революционеров, которые, как это обычно бывает, не ведали, что делают и к чему их дела приводят в действительности. В самом деле, трезвый анализ революции показывает, что для понимания ее хода и исхода учет проявляющейся в ней континуальности, линий преемственности между Старым и Новым не менее важен, чем фиксация разрывов между ними. Строго говоря, первая и делает последние возможными — только благодаря континуальности общество может меняться сколько угодно радикально, а не рассыпаться в прах. Эту связь континуальности и разрыва Алексис де Токвиль делает методологическим принципом своего исследования Французской революции: «Французы в 1789 году приложили величайшие усилия, каких никогда не затрачивал ни один народ, чтобы рассечь, так сказать, надвое свою судьбу и проложить пропасть между тем, чем они были до сих пор и чем хотели стать отныне. <...> Я всегда полагал, что в таком необыкновенном предприятии они преуспели гораздо меньше, чем казалось со стороны и чем они сами думали вначале... От старого порядка они безотчетно сохранили большую часть чувств, привычек и самих идей, с помощью которых осуществили революцию, разрушившую его, и они невольно воспользовались его обломками для построения здания нового общества...» Похоже, Гегель прав: онтологическое отрицание может быть только конкретным—даже самые радикальные революционные формы его проявления отрицают только нечто особенное (некоторые специфические институты, нормы, идеи и т.д.), а не весь «старый мир» вообще, даже если сами революционеры в своем революционном возбуждении думают иначе.
Однако, анализируя недавние стихийные бунты в ведущих странах Запада (непосредственно — беспорядки в Лондоне и других английских городах в 2011 г., но эта же аналитическая модель применима к французской La guerre des banlieues 2005 г., событиям в Швеции в 2013 г. и т.д.), Жижек характеризует их в понятиях «„иррациональных“ вспышек разрушительного насилия» и именно гегелевской «абстрактной негативности». Значит, пусть в таких трагико-гротескных формах, как «бессмысленные и беспощадные» бунты современной западной (в основном в указанных выше случаях — мигрантской) молодежи, абстрактное отрицание в политике возможно?
Что именно отрицалось лондонскими и иными подобными бунтами, если под «отрицанием», конечно, не иметь в виду сожженные автомобили, разбитые витрины, выломанную брусчатку и т. п.? Известно, что бунты закончились ничем. Не в том смысле, что они потерпели поражение, как терпят поражения революции, способные менять мир самим фактом того, что они были, заставляя торжествующую контрреволюцию под страхом перед ними реализовывать хотя бы часть революционных требований (хорошим примером тому служит европейская революция 1848 г.). Нет, недавние бунты просто «рассосались», не подвергнув отрицанию ничего. В применении к политике абстрактное отрицание может означать только одно — не-отрицание чего-либо (кроме благоустроенной городской среды)".
🥬 Борис Капустин. Сброд и Гегель. Против Славоя Жижека.
