Как оказалось, не все понимают, в чём именно проблема текста Зинаиды Пронченко о квир-фильмах в Каннах, который раскритиковали в русскоязычном квир-сообществе. Попробую объяснить подробно и без оскорблений.
Основная идея текста в том, что в Каннском конкурсе много клишированных ЛГБТ-фильмов. Мол, режиссёры фильмов с героями-геями меняют место и время действия, но не меняют некую «фабулу».
И это могло бы быть интересное наблюдение, если бы Зинаида описала, какую именно фабулу. Потому что одно дело, если истории повторяются буква в букву, просто в разных временах, и совсем другое, если «фабула» – это архетипические борхесовские сюжеты вроде «возвращения домой», «смерти бога» и «осады крепости», которые можно найти абсолютно в любом кино. Если всё, что сюжетно объединяет перечисленные у Зинаиды «Труса», «Мужчину, которого я люблю» и «Чёрный шар», это концепт «X полюбил Y и вынужден скрывать это/страдать», то претензии стоит адресовывать доброй половине кинематографа, а не только ЛГБТ-фильмам. Если же клишированность в этих картинах более специфическая и вредоносная, нужно показать, в чём она состоит, но Пронченко этого не делает.
Вот полный – очень короткий – список клише, которые она выделяет:
– в некоторых фильмах (непонятно, в каких именно) появляются мелодраматичные мизансцены «у одного вздымается грудь – у другого вздымается кое-что ещё», причём они якобы «позиционируются как невероятное открытие в квир-кинематографе» (Кем позиционируются? Можно цитату?);
– в некоторых фильмах (судя по тексту, аж в трёх, но мне кажется, это привычная для Пронченко гиперболизация) герои «целуются над пропастью, косплея знаменитый кадр из «Иванова детства». С каких пор оммажи Тарковскому сами по себе стали проблемой, неясно, но даже если в контексте они и правда клишированные, из текста непонятно, настолько ли важную роль эти эпизоды, как и вышеописанные мизансцены про грудь, играют в фильмах, чтобы одно их существование позволяло отметать эти фильмы как недостойные;
– в фильмах про лесбиянок женщины не просто освобождаются из-под власти мужчин, но и сами «лезут в трусы товаркам». Тут я не совсем понимаю, что именно Пронченко имеет в виду – что женщины начинают спать с другими женщинами или что они начинают их харассить? Потому что в первом случае возмущение Зинаиды уже гомофобно-мизогинное – извините, но выход из-под власти мужчин не обязан сопровождаться затворничеством. А во втором стоило бы чётче прописать, что имеется в виду именно насильственное «лазанье в трусы», и что фильмы не показывают его с осуждением, но, опять же, Пронченко этого не делает.
А вот что Пронченко делает, так это, как и в любом другом своём тексте, придумывает миллион двусмысленных и намеренно провокационных словосочетаний вроде «феминистской посткоитальной истомы», «бессмысленного и беспощадного квира» и «сапфического извода», которые не несут никакого иного наполнения, кроме желания съязвить. В данном случае пусть косвенно, но всё же проходясь по весьма уязвимой (да, Зинаида, даже в Евросоюзе) группе.
И самое обидное, что я вполне представляю себе хорошую, исследовательскую и гуманистическую, версию этого текста. Потому что киноделы действительно могут экзотизировать и стереотипизировать квир-персонажей, использовать избитые и токсичные тропы – само наличие квиров в картине не означает, что она адекватно их репрезентует. Но чтобы написать такой текст, нужно углубиться в вопрос, выяснить, в чём именно проблема того или иного клише и попытаться объяснить это своему читателю, причём, желательно с оговорками, что наличие ЛГБТ-историй в Каннской программе – само по себе положительный знак.
Но Пронченко не интересны проблемы геев и лесбиянок, она не пытается разобраться в сложных отношениях кинематографа с квир-персонажами, не пытается даже нормально объяснить, что именно ей не понравилось. Ей достаточно широких мазков, в которых теряется всякая поддержка дискриминированных групп, а остаётся только высмеивание. И в результате сущностно её колонка мало отличается от консервативного брюзжания о засилии ЛГБТ-повесточки. Даже если она пыталась сказать другое
