от про что только поэты песни не складывают! Про орлиный взгляд, про стальную грудь, про верное сердце... А вот про обычную человеческую пятую точку — ни одной приличной строчки. И очень даже напрасно! Поверь человеку, который на своей шкуре испытал, что именно эта деталь анатомии — главный амортизатор судьбы и твой самый надежный щит.Дело было под N***. Попали мы под минометный налет. Навес знатный, земля дыбом, деревья в спички. Я — прыг в окопчик, головой уперся, шлем руками прижал, весь сжался, как пружина. Сижу, жду, пока стихнет. И тут прямо за траншеей — ба-бах!
Ощущение такое, будто мне сзади со всего размаха раскаленной докрасна лопатой прижгли со всей дури. Стыд какой: в лицо врагу смотрел, а прилетело точно в задний фасад.
Рукой залез — батюшки! Штаны в лапшу, кровища хугачит, а пальцы проваливаются куда-то в темноту. Пол-филе — как корова языком слизала! Осколок прошел по касательной, но откусил от моей левой «булки» такой кусок, что хватило бы на ужин хорошему кабану.
Пацаны кое-как забинтовали, вкололи промедол, дотащили до «буханки». Прыгаем по кочкам, а я на животе лежу, зубами за носилки держусь и думаю: «Ну всё, отвоевался. И ладно бы в грудь — героем бы ходил. А тут... как в деревне пацанам объяснять, где за родину ранен?»
Привозят на подвал к медикам. Там свет от генератора мигает, запах спирта, эфира и сырой земли. И выходит к нам наш батальонный Док — дядя Миша. Сам кругленький, в очках на веревочке, халат поверх броника. Посмотришь на него — вылитый учитель физики из сельской школы. Но в руках — спокойствие вселенское.
Затянули меня на стол, ножницами штанину «хрясь». Док посмотрел, очки на нос подвинул, усы погладил и выдает:
— Ого, Петруша! Да ты у нас, оказывается, финансово обеспеченный человек.
— В смысле, Док? — стону я, сжимая кулаки.
— Да в прямом! Столько мягких тканей на ветер пустить — это надо богатую душу иметь. Другому бы бедренную кость в разнос пустило, а ты, смотрю, запасливый: нарастил стратегический запас на случай встречного осколка!
Взял он иглу, нити, салфетки и давай колдовать. Боли, конечно, хватало, но Док работал как заправский портной из рязанского ателье.
— Ты не дёргайся, — говорит он тихо так, басом, пока вокруг нас снаряды где-то снаружи землю сотрясают. — Жизнь, Петенька, она вообще вещь неравномерная. Где-то убудет, где-то прибудет. Вот у тебя сейчас полбулочки убавилось, зато мудрости в голове прибавится на три тома. Запомни: глупый человек от ранения впадает в уныние, а умный радуется, что нерв не задет и ноги ходят.
— Док, — кряхчу я, — ты мне хоть эстетику-то сохрани! Мне еще жениться после Победы!
— Не переживай! — улыбается он в усы. — Я тебе такой шов забабахаю — пальчики оближешь. Назову композицию: «Казачий рубеж». Будет твой будущей жене напоминанием, что муж у неё — человек жесткой закалки, хоть и с мягким тылом. Главное — сосуды утянул, мышечный корсет собрал. Будешь бегать, как новенький, только на левый бок первое время не приземляйся резко.
Два часа он надо мной копошился. Вычистил грязь, сшил всё до миллиметра, наложил повязку размерчиком с хороший каравай.
Лежу я потом на животе, кругом пацаны раненые. У кого рука, у кого нога. И знаете, что я вам скажу? Нет на войне людей важнее этих скромных докторов.
