Хван Хёнджин, один из ведущих танцоров группы, был одержим совершенством. Каждая тренировка превращалась для него в безжалостную битву, где он выкладывался на все двести процентов, доводя себя до полного изнеможения, пока тело не переставало его слушаться. Он добивался абсолютного идеала, оставаясь в зале до тех пор, пока каждое движение, каждый изгиб не становился безупречным в его глазах. Иногда он просто валился на холодный пол, не в силах подняться. Танцы были его жизнью, его болезненной зависимостью и неистовой страстью.
Остальные участники группы были бессильны что-либо изменить. Хван лишь твердил, что стремится к "красоте", и порой эти разговоры перерастали в отчаянные споры. Ли Феликс, как никто другой, понимал эту одержимость. Он знал, насколько важен для Хёнджина каждый отточенный жест, каждое движение. И не раз именно Ликс находил Хвана в зале, помогая ему, почти волоча, дойти до комнаты.
В один из таких поздних вечеров, когда общежитие уже погрузилось в глубокий сон, Феликс, вооружившись лишь слабым светом фонарика на телефоне, бесшумно пробирался по темным коридорам компании к танцевальному залу. Там царила звенящая тишина, нарушаемая лишь его собственным дыханием. Открыв дверь, он увидел знакомую, но от этого не менее душераздирающую картину: Хёнджин сидел на полу, прислонившись к холодной стене, совершенно измотанный, с закрытыми глазами, балансируя на грани сна.
— Хён… — тихо позвал Ликс, опускаясь на колени перед ним.
Хёнджин медленно приоткрыл глаза. — Ликси… Я так устал… — прошептал он, и на его лице, лишенном привычных эмоций, читалась лишь глубокая, всепоглощающая усталость.
— Сдавайся, — голос Феликса был мягким, но твердым. Он осторожно взял лицо Хвана в свои ладони, заставляя его поднять взгляд. — Перестань мучить себя. Ты прекрасный танцор и без этих истязаний. Я так сильно переживаю за тебя, за твое здоровье, Хён. Пожалуйста, сдавайся.
Хёнджин медленно, из последних сил, растянул губы в слабой, но искренней улыбке. — Ты знаешь, как сильно я тебя люблю… — прохрипел он, глядя Феликсу прямо в глаза.
Феликс не ответил словами. Он просто наклонился и нежно, с безграничной заботой поцеловал его. Это был поцелуй-обещание, поцелуй-прощение, поцелуй-сдавайся.
— Идем в комнату, тебе нужно набраться сил, — прошептал Феликс, помогая темноволосому подняться. Хёнджин почти целиком опирался на него, пока они медленно шли по коридору.
С того вечера что-то изменилось. Хёнджин стал заниматься в меру, приходя в зал и уходя из него вместе со всеми. Он больше не оставался до изнеможения. И каждый раз, когда Феликс видел его здоровым и полным сил, его собственная душа наполнялась спокойствием – спокойствием за состояние любимого мужчины, который наконец-то позволил себе сдаться.
