ivantill cf 🔤 (тоже захотелось поделиться зарисовкой 🩷) 🌸AU: high…

AU: high school

— Не шевелись.

Тилл обворожительно прикусывал губу, пока его пальцы совершали нежную процедуру, начатую по шутливой прихоти. Несмотря на щекотку — кончик карандаша, скользящий по слизистой, тушующие его подушечки пальцев, дыхание, касающееся лица, — Иван покорно не двигался. Ему и не хотелось. Усевшийся на его бедрах Тилл прижимал к кровати, и, даже если бы вблизи вдруг занялся пожар, он предпочел бы лишь стиснуть чужую талию крепче, умаляя все сущее до недостойного внимания пустяка.

Пустяком сейчас казалось многое. В обклеенной плакатами комнате с творческим хаосом разбросанных рисунков, нот, предметов одежды было удивительно уютно; стерильность его собственной спальни — картинка из глянцевого журнала — угасала в памяти, уподобляясь уходящему туману кошмара. Тяжесть прошедших будней меркла; роли, которые приходилось играть с улыбкой на лице, спадали струпьями, обнажая нежное и хрупкое — юношу, потакающего милым шалостям своего возлюбленного. Не сын, обремененный фамилией, не трофей приемных родителей, которым можно лицемерно кичиться и поддерживать свой статус, не безликая гордость школы, от руководства которой хочется спрятаться под плинтус. Всего лишь...

— Иван? Щиплет?

Тилл обеспокоенно взглянул на карандаш, уже мысленно гадая, какой из компонентов может вызвать аллергическую реакцию.

— Все хорошо, — Иван смущенно промокнул уголки глаз, стараясь не испортить макияж. — Правда. Просто... задумался. Не заморачивайся.

Попытка отшутиться, спрятать голову в песок. И Тиллу это никогда не нравилось. Он нахмурился — гримаска забавная, право слово: Ивану приходилось сдерживать улыбку и притворяться, что он чувствует угрозу, — и притиснулся вплотную, взял талию в захват ногами, руками — широкие плечи и, признаться, неприятно стукнул лбом.

— Выкладывай.

Почти рыкнул и вонзил в душу взгляд.

Это все еще больше очаровывало, чем страшило. В отсутствии темных теней его глаза были мягкими, полупрозрачными и в томительной близости пленяли лисьими ресницами; тонкие черты обладали нежностью, которую Тилл нарочно гнал прочь оскалами и кривляниями; растянутый ворот домашней футболки с готическим принтом услужливо обнажал шею и ключицы, внушая их деликатным складом желание коснуться и приласкать.

Одним словом, Иван воспринял все как страстную тягу к объятиям, бесстыдно упивался их теплом и уже тянулся чмокнуть в подбородок. Но Тилл увернулся, толкнул в грудь и, хоть и не слез с него, отстранился. Это был разочарованный жест. И это уже пугало.

Иван поймал его ладони, прижал к лицу, пристыженно потупил взор. Знал: надо быть честным, с Тиллом можно. Наверное, даже нужно. Чтобы не задохнуться в притворствах.

— Ты утешаешь меня... — как щенок, потирался о руки, признавался тихо, выглядел, будучи столь крепким фигурой, трогательно уязвимо. — Не обижайся, мне просто трудно объяснить... С тобой все... настоящее. С тобой мне хорошо. И быть увиденным тобою — истинное счастье.

Иван успел услышать только резкий вдох, а в следующее мгновение его голову запрокинули и поцеловали так, что это выбило из-под ног почву. Выбило бы — хорошо, что Иван сидел, хорошо, что уперся рукой позади себя и не упал под горячим натиском.

— Не держи все в себе! Даже если это твоя дурацкая сентиментальность! — стискивая его щеки, наказывал Тилл, услаждая сердце очевидным конфузом от собственного порыва.
— Обещаю, — на порядок тише ответил Иван и, радостно улыбаясь, прильнул с короткими поцелуями, поочередно лаская то нижнюю, то верхнюю губу, для пущей игривости даже лизнув, на что Тилл фыркнул и, разразившись возмущениями, попытался сбежать.

К облегчению, в комнату постучала его мама, приглашая мальчиков к ужину, и Ивану пришлось отпустить раскрасневшегося Тилла.

Он уже ощущал аромат выпечки, протиснувшийся в дверную щель, ощущал похлопывания по щекам — «Не выгляди таким самодовольным перед мамой» — но прежде всего ощущал себя

дома.