Никольское. Угледар.Ночь.
Дорога похожа на челюсть с выбитыми зубами. Ямы. Воронки. Рваный асфальт. За окном — чёрное поле, в котором кто-то жужжит.
Не видно людей. Не видно домов. Только дыры, снег и ощущение, что сюда нельзя было приезжать.
Тревога не проходит. Она сидит под рёбрами. Дышит вместе со мной.
Нас привозят к дому. На несколько дней — мой адрес. Мой мир. Внутри З. и В. Чужие лица, но они говорят простое:
— Ты среди своих. Чаю будешь?
Буду.
Крепкий чай. Табачный дым. Три солдата в комнате, где стены ещё стоят. Разговоры обо всём и ни о чём. О том, что было. О том, что будет. О том, о чём лучше не думать.
Мне говорят: пойдёшь «на ноги». Еда. Боекомплект. Вода. Всё, что нужно отнести туда, где никто не хочет быть.
Нормально. Лишь бы не штурм.
Ночью бахает. Земля отвечает глухим ударом. Я лежу и слушаю, как Никольское пытается не умереть.
Утро. Чай. Холодная вода. Замёрзшие пальцы. Ждём.
Приходят К. и Ч. Снимают снарягу, будто скидывают чужую кожу.
— Кофе есть?
Есть.
Кофе. Еда. Сигарета. Выход.
Конец января. Снег режет глаза. Мороз держит улицы мёртвой хваткой.
— Будем собирать синие огурцы.
Я не понимаю.
Синие огурцы — это кабачки.
Ч. идёт первым. Потом К. Я — следом. Не отставать. Не терять из виду. Не думать.
За углом стоит храм. Огромный. Золотые купола на фоне белого снега и серого неба. На стенах — следы прилётов. Он ещё держится. Пока ещё держится.
Потом — звук.
Бух.
— Выход? — спрашиваю.
— Прилёт.
И всё меняется.
Бегом.
От дома к дому.
От стены к стене.
По камням, которые раньше были чьими-то кухнями, заборами, спальнями. По разбитым машинам. По замёрзшей земле.
Открытое пространство — это вопрос. Дрон в небе — ответ.
Мы бежим, потому что нельзя стоять.
Точка. Воздуха нет. Сердце бьётся где-то в горле.
У К. странная привычка. В разбитых домах он ищет хрусталь: чашки, пепельницы. В мире, который рассыпался на щебень, он собирает вещи, сделанные для тишины.
К. тормозит Ч., поднимает с пола маленькую хрустальную пепельницу.
— Ты заебал мне всякую хуйню класть.
— Это сувениры.
Обратно — по тонкому льду. Под ногами вода. Над головой небо. Мостом не идём: мост — слишком заметно, слишком долго, слишком опасно. Потом его взорвут.
Мы возвращаемся.
В доме снова чай. Дым. Люди, которые понимают без лишних слов.
Я выдыхаю.
И понимаю: мне не нравится всё это — грохот, руины, холод, чужая смерть рядом. Но здесь, среди этих людей, в этом кошмаре, который стал повседневностью, я почему-то перестал быть чужим.
