Но тело мое создано для воспроизведения жизни. Совершенно сложенное, здоровое - оно, несмотря ни на что, осуществляет свое назначение. Тогда над ним, как над распластанной лягушкой, совершается вивисекция. В позе, исключащей всякий стыд, женщина лежит перед посторонними, и тупая ложка хирурга скребет ей внутренность. Это больно, но больней и страшней совершаемое при этом изнасилование души."
пишет о положении женщины в эмигрантской "заброшенности", о материнстве, нелюбимом муже и теле, о невозможности создавать в угнетенном, вечно униженном положении.
Здесь сгусток рефлексивных мыслей о неизбежном настоящем в разрушенном парижском быту с редкими искрами жизни в виде измен мужу (которые по итогу все равно лишь приносят сомнения и ненависть к своей природе) и вечная ностальгия об утраченном прошлом в Петербурге, которая заставляет жить настоящее будто в полудреме.
"...я с мужем изменяю самой себе и иногда пытаюсь найти утраченную верность в случайных и редких изменах."
Пронзительно здесь написано о материнстве - не самый частый образ мысли в этой теме, я бы сказала:
"(Гипертрофия материнского чусства преображается в жестокую готовность не только собой, но всем пожертвовать. Рафаэлевы трафареты следовало бы поэтому заменить более правдивым символом, вроде многорукой богини Кали с вымазанным кровью ртом.)"
это из лайтового.
Ну и конечно размышления о теле:
"С каким остервенением я сорвала бы эту стареющую кожу, выбросила груди, колышущиеся при ходьбе, вырвала ненавистные, не такие, как хочу, глаза. Родиться с неудобным женким телом и быть обделенной из-за внешности в своих возможностях! в этом есть что-то непоправимое и озлобляющее меня. Но призодится выносить свою наружность и все остальное."
