ᅠ
Отслеживаю сейчас в себе учащённые вспышки беспокойства. Я не раз фиксировала здесь то, как вижу возникновение тревоги: это не ужас перед неопределённостью, а само ощущение, будто мы обязаны с этим что-то сделать.
‘ imagine: вам нужно заполнить стакан водой, а перед вами глыба льда. Интенсивность переживания рождается тогда, когда мы не учитываем, что для некоторых наших действий нам нужен соавтор — время.
Импульс «сделать» и факт его срочности прорастают из чувства долга. Долг возможен перед кем-то. Можно ли наше стремление тогда назвать «своим» желанием? Мы не боимся неопределённости, нас злит то, как неопределённость заграждает нам видимость того, как нас потенциально увидят. Поэтому и исключаем из уравнения время; ожидание становится пыткой — срочность из немедленного требования увидеть себя глазами кого-то.
Вина выстраивается на фундаменте проступка, но, если действие ещё не совершено, почему мы испытываем вину, когда не знаем, что делать?
И вот здесь интересно! Тот самый взгляд другого. Слишком часто нам достаточно для вины не нашей реальной «ошибки» (или возможной ошибки), а существования условного кого-то, перед кем мы должны в случае чего оправдываться.
Мы не боимся не справиться, мы боимся, что кто-то определит наш результат как плохой. Сколько нашей вины в этом случае является нашим настоящим проступком? А сколько — ощущением, что перед кем-то мы обязаны быть достаточным?
Тогда, может, более глубоким фундаментом тревоги (помимо привычки смотреть на себя глазами другого) является непонимание, как обеспечить себе оправдание перед этим взглядом?
August 21, 2026 4K 4 55
