Бартлби и компания

Читая «Форму и объект», испытываешь редкое ощущение встречи с интеллектом, не похожим ни на какой другой и представляющим всё, все вещи на свете, в совершенно новой конфигурации. Тристан Гарсиа изобретает заново то, что после Гегеля казалось невозможным: спекулятивный энциклопедизм. Его книга — лавина новых идей, настоящий прорыв.

Становится сложно запретить чему бы то ни было быть равно «чем-то», «какой-то вещью», быть не более и не менее, чем любая другая вещь. Мы живём в этом мире вещей, где черенок акации, ген, синтезированное изображение, рука, которую можно трансплантировать, музыкальный отрывок, торговая марка или сексуальная услуга суть сравнимые вещи. Некоторые этому сопротивляются, считая самих себя или же непосредственно мышление, сознание, чувствующих существ, личность и бога исключением из плоского режима взаимозаменяемых вещей. Но всё напрасно; чем больше исключаешь то или иное из мира объектов, тем больше и тем лучше делаешь из него что-то, ведь вещи обладают панической структурой: вычитая одну вещь, ты её прибавляешь.

В течение этой недели, до 3 мая включительно, трактат можно предзаказать за 1500 рублей.

Затем, во весь предзаказный период, неделя за неделей, цена будет немного повышаться.

В продажу книга поступит во второй половине июня и будет стоить от 2000 рублей.

О любви традиция говорит нам давно. Венцом её творения стало грандиозное построение Андерса Нюгрена, у которого любовь расщепляется на два радикально противоположных понятия: Эрос и Агапе. Но и до этого о любви шли ожесточённые споры. Поражает при этом, что мы, аналитики, люди, которые постоянно понятием любви пользуются, у которых оно не сходит с уст, оказываемся перед лицом этой традиции, можно сказать, совершенно беспомощны...

Чтобы вы смогли это лучше почувствовать и увидеть, я выбрал в качестве предмета этого семинара текст, представляющий огромный интерес — текст, лежащий в основе всей нашей традиции понимания любви и её структуры. Я имею в виду платоновский Пир.

Что это значит — извлечь мощь солнца? С точки зрения политической теологии солнце олицетворяет исток власти (power): с ним сравнивают не только бога, но и земных правителей, таких как французский Король-Солнце Людовик XIV или русский Владимир Красно Солнышко. Солнечный круг, таким образом, — это один из символов господства, дарованного богом тому, кто находится на вершине социальной пирамиды. С точки зрения экономики, солнце — это буквально топливо, источник энергии (тоже power), которую можно извлекать, преобразовывать, потреблять и запасать. Солнце теологии — это господин, чьё сияние приковывает восторженные взгляды, тогда как солнце экономики, напротив, эксплуатируется и даже порабощается — и делит эту участь со всеми остальными природными ресурсами в так называемую эпоху антропоцена, когда планеты и звёзды уже никто не считает богами. Обе эти перспективы, по сути, отсылают к мифу о Прометее, <...> а фигура солнца в нем работает как двоякий ответ на вопрос: «Как построить идеальный город?» В первом случае солнце выступает образцом высшего блага, дарящего свет знания и позволяющего немногим избранным управлять обществом, предположительно наилучшим образом из возможных. Во втором случае — предстает как неисчерпаемый запас чистой бесконечной энергии, на которую возлагают надежды современные сторонники зелёного капитализма.

Означает ли это, что мы должны просто отказаться от всей прометеевской традиции, берущей начало в поклонении солнцу, но постепенно заменившей его богом, королём, императором и т. д., — или нам надо поставить на её место какую-то новую метафизику, наследующую, к примеру, практикам почитания Геи или хтоническим культам? В современной теории эта тенденция явно прослеживается — но моя идея состоит в другом. Я полагаю, что солярная традиция способна преодолеть саму себя изнутри, своими же средствами.

Международный психоаналитический журнал — одно из немногих периодических изданий на русском языке, посвящённых лакановскому психоанализу, и единственное, связанное со Всемирной ассоциацией психоанализа (AMP/WAP), в которую входит, в частности, Новая лакановская школа (NLS). Он выпускается с 2010 года под эгидой Фонда Фрейдова поля, объединяющего психоаналитиков, ориентированных на AMP, по всему миру, и публикует переводы работ ведущих зарубежных специалистов, оригинальные исследования их коллег, пишущих по-русски, а также материалы теоретических и клинических семинаров.

Тема 11-го номера журнала — «Сновидения в психоанализе» — раскрывается с учётом одного из лакановских определений бессознательного как «гипотезы о том, что мы видим сны не только когда спим». Авторы разбирают в теоретическом и клиническом ключе различные аспекты сновидения: его сложную связь с пробуждением; статус сновидения как шифровки; связь сновидения и неизгладимого образа; специфику детских сновидений и сновидений в литературе (в частности, у Гончарова и Достоевского) и т. д. В клинической части представлен отчёт об Ателье «Лакан Москва — Париж 2024», которое также строилось вокруг сновидений.

Гностик говорит: Мир? Спасибо, не надо. Я в нём, но не от него... Я тут проездом. Кстати, мне вновь пора улетать. Смотрите за моими крыльями.

Да, именно о блужданиях и повествует эта книга, а главная её тема — безнадёжность. Писатель может изо всех сил стараться пробудить в своих читателях участие, но в данном случае это бесполезно: мы можем надеяться на сочувствие и понимание только в том случае, когда наши неудачи объяснимы, когда наши поражения стали результатом упорной борьбы, а страдания имеют какие-то разумные причины.

Мои английские друзья иногда спрашивают, что это я пишу. Я отвечаю: «Безличный дневник». Потому что нет ничего менее личного, чем описывать эту долину или горы, равнины, дороги и реки — художник меня поймёт. Даже мой рассказ о том, как мы жили в экспедиции, очень далёк от личного признания. Ночи на террасе в Персеполисе? Пьяные разговоры? <...> Во всём этом не больше личного, чем в меланхолии Мазандарана или в пронзительном гудке русского парохода в порту Пахлави. Наверное, так же мало личного и в том, чтобы ранним утром смотреть на нежное облачко на далёкой вершине Дамаванда или почувствовать близость этой ирреальной материи однажды ночью в тени палатки, на строгих плечах ангела…

Поэтому я больше не думаю о том, зачем я открываю душу, скорее, о том, зачем я вообще пишу. Ведь это нелёгкое занятие; это тяжкий и, скорее всего, бесполезный труд. Приходится вспоминать, и пусть даже эти воспоминания ничего не говорят ни обо мне, ни тем более о моих товарищах — не стоит об этом вообще задумываться. Так или иначе, все мы привыкли к состоянию, которое в этой стране стало для нас обыденным: у нас нет ни минуты свободы, мы — это не «мы сами», чужбина захватила власть над нами, и мы стали чужими своему сердцу.

«И он узрел красоту мира» — вдали, за последней дорогой, упирающейся в море, лежит остров Хурмуз, некогда жемчужина, которую обороняли португальцы. Руины, каменные блоки в густых зарослях напоминают крепости и церкви в Мексике. А далеко от них, на плоскогорье, всё так же возвышаются колонны Персеполиса, как лодки, уплывающие от больших гор-кораблей. Царская терраса расположена на середине горы и являет взору руины — благородную бренность. Иногда там лежит снег. Наверху, над гробницами Ахеменидов, бродят стада приземистых горных козлов и муфлонов с рогами, закрученными назад, как локоны. Ночью в склепах сидят сторожа, огни их факелов освещают стены и оживляют барельефы: призрачные вереницы охотников, пастухов, подносителей дани и царей.