Царь хороший, бояре плохие
При описании нынешней внутриполитической ситуации я иногда провожу параллель с февралем 1917 года. И вот почему это действительно необходимо.
Дело не в совпадении обстоятельств. Они как раз разные: строй, страна, социальное деление, причины происходившего тогда и сегодня.
Но давайте посмотрим на отношения общества и государства, на то, как люди воспринимают власть и свою связь с ней. Здесь особенно интересен один феномен — доныне распространённый тип поддержки государства: когда лояльность к курсу власти держится не на понимании стратегии, системы и общего дела, а на единственной опоре — вере в человека на самом верху: будто бы всё ещё держится только благодаря ему.
Такая точка зрения по своей конструкции ненадёжна. Она сохраняет веру в верховную фигуру, её волю и заявленные ценности, но подрывает доверие к системе, через которую эта фигура действует как власть. Её последователь по-прежнему лично поддерживает лидера государства, но уже не в полной мере способен сопротивляться ударам по государству непосредственно: он вроде бы за власть, порядок и сохранение страны, но при желании его уже можно развернуть против опор строя — институтов, управленцев, элит и исполнителей, всех тех «бояр», без которых государство в действительности не работает как система.
Именно эта уязвимость и выражается старой формулой, хорошо понятной нам ещё со времён русских бунтов: «царь хороший, бояре плохие».
В феврале 1917 года это проявилось особенно чётко: значительная часть монархически настроенного общества не стала организованной силой сопротивления революционному демонтажу прежней власти и разрушению государственности.
Напомню, что республика была провозглашена только 1 сентября 1917 года да и то с оговорками, и практически до Октябрьского переворота вопрос о будущем устройстве страны не был окончательно закрыт.
Значит, возможность сохранить или восстановить монархию в тот момент была ещё вполне реальной. Император Николай II, наследник и великий князь Михаил Александрович были живы, члены императорской фамилии оставались в стране. Даже если признавать отречение Николая II легитимным, при наличии политической воли монархисты могли сплотиться вокруг династии, наследника или самой идеи сохранения монархии.
Но, как известно, этого не произошло ни в феврале, ни позднее.
И это красноречиво говорит о состоянии лояльности монархистов: она была обращена не к государству как самостоятельной ценности, которую нужно защищать, а прежде всего к личности царя.
Поэтому для многих из них попытка свержения прежней власти не выглядела поводом к сопротивлению: они и сами считали власть неправильной, разложившейся и неспособной управлять страной.
Могут возразить: сам царь уже всех достал, поэтому его никто и не поддерживал. Но это объяснение слишком примитивное. К февралю 1917 года только официальных членов монархических организаций насчитывалось десятки тысяч — больше, чем во многих революционных партиях. Значит, дело было не в том, что сторонников царя не было, а в том, что эта поддержка не превратилась в организованную силу защиты государственности.
Характерно и то, что определённая часть элит не только не пострадала, но и осталась у руля, возглавив революционное движение. А главный удар пришёлся как по самим монархистам, так и по тем, вокруг кого была собрана их лояльность, — по царю и его семье.
Окончание ↓↓↓
September 6, 2026 56
