Выступление в клубе Сен-Жермен закончилось далеко за полночь. В темноте за окном всё ещё чувствовалась весенняя прохлада, и музыканты побрели коротать время до рассвета за барную стойку опустевшего заведения. Лишь один из них вышел прямиком в парижскую ночь и в сопровождении собственной тени отправился в сторону вокзала Аустерлиц. Прошагав несколько минут по безлюдным улицам, он вдруг ощутил в своих пальцах рук – в тех восьми пальцах, которыми он ещё был способен что-то ощущать, – странное онемение. Он спрятал их в карманы, но чувство онемения лишь усилилось. Нечего себя обманывать – ночной холод тут ни при чём. Пару недель назад он уже испытывал это странное чувство во время турне по Швейцарии и знал, что последует за ним. И вправду, как только он сел в первый утренний поезд, в его голове сотней острых лезвий явила себя невыносимая боль. Скрывать и скрываться он умел, как никто другой, но подобную боль скрыть был не в силах даже он. Тогда в Швейцарии близкие, заметив его мучения, настояли на визите врача. Но разве можно доверять этим шарлатанам, которые чуть не оттяпали ему обгоревшую после пожара руку? С тех пор минуло уже 25 лет, но докторов он по-прежнему на дух не переносил. Ничего – пережил немцев, переживёт и боль…
До Самуа-Сюр-Сен, живописной деревушки, ставшей его убежищем, утренний поезд не шёл. Он сошёл на ближайшей станции и пешком отправился в сторону дома. Путь был неблизкий и пролегал вдоль открытых ветрам полей, но боль и усталость отступили перед нежностью занимающейся майской зари, и вскоре он уже стоял перед дверью родного двухэтажного здания из белого камня. Из трубы уютно тянулась струйка светлого дыма. Через окно виднелся мольберт, на котором первые лучи жёлтого солнца подсвечивали недавно начатый им портрет молодой девушки, удлиняя её профиль и придавая острому лицу почти что лошадиные черты. Покой спящего дома манил, но онемевшие пальцы не давали забыть, что лезвия боли вот-вот вернутся с новой силой. Он аккуратно приоткрыл дверь, вдохнул знакомый запах домашнего тепла, прислонил свою гитару к стене, взял старую удочку и бесшумно вышел. Боль, как он и предполагал, вернулась, и прежде чем отправиться к набережной Сены, он решил переждать приступ в кафе Фердинанда Луази. Он устроился на террасе, надеясь застать последние мгновения утренней свежести и согреваясь чёрным кофе. Раскинувшаяся на столе длинная тень, отбрасываемая его чашкой, была какой-то неестественно насыщенной – такие тени создаёт только самое беспощадное летнее солнце. Не в силах оторвать взгляд от этой густой черноты, он поднёс чашку ко рту, но тень так никуда и не сдвинулась, просто застыв на месте. Его брови подпрыгнули в удивлении, только что его удивило? Беспечность тени, сорвавшейся со своего вечного поводка и отказавшейся следовать за хозяином? Или неожиданная хлёсткость ударившей его боли – такой острой, что прочувствовать её полностью, кажется, не способен был ни один смертный? Его брови так и застыли в изумлении, когда в следующее мгновение он услышал звук разбивающейся чашки и ощутил затылком холод дощатого пола. Вся ярость солнечных лучей теперь выливалась ему прямо в глаза, закрыть которые он был не в силах. Он знал, что это значит. Это значит, что весне конец. Конец свежести, конец прохладе, конец всегда укрывавшей его тени…
Никаких докторов, – только и успел прошептать он.
#Y1953 #djangoreinhardt
YouTube
Django Reinhardt - Nuages (1953)
Django Reinhardt (g), Maurice Vander (p), Pierre Michelot (b), Jean-Louis Viale (d)
Django Reinhardt was one of Joe's earliest and biggest influences (although not necessarily stylistically)... in fact, Joe's breakout album 'For Django' (1964) was primarily…
May 3, 2024 866 2
